Шрифт:
Сергей Забелин живет в Боржоме уединенной, простой жизнью, проводя время в мечтательных одиноких прогулках по окрестностям:
Он утром пил две чашки молока И с грубой палкой местного изделья, Здоровый, бодрый, уходил в ущелье. Листок, былинка, горная река, Молчанье скал и шорох ветерка О смысле жизни говорили проще, Чем все его философы; и в роще Бродя весь день, он не был одинок; Как будто друг забытый и старинный, Что ближе всех друзей, в глуши пустынной С ним вел беседу, полевой цветок Он целовал; хотел – и все не мог, Когда глядел на небо голубое, Припомнить что-то близкое, родное.Вряд ли времяпрепровождение автора поэмы в начале «боржомских дней» 1888 года отличалось от времяпрепровождения героя.
Между тем Якобсон, в восторге от того, что компанию ему составляет «настоящий поэт», сочинял эффектный сценарий представления петербургского гостя «литературному кружку», собирающемуся на лето в Боржоме и состоявшему из гимназистов, молодых чиновников и офицеров, отдыхающих на водах, а также из «литературных барышень». Особая роль в этом сценарии отводилась Зинаиде Николаевне Гиппиус.
Дело в том, что имя Мережковского было уже ей знакомо. «…Я отмечу странный случай, – пишет она в своей книге о муже, вспоминая предшествующий знакомству год. – Мне помнится петербургский журнал, старый, прошлогодний… Там, среди дифирамбов Надсону, упоминалось о другом поэте и друге Надсона – Мережковском. Приводилось даже какое-то его стихотворение, которое мне не понравилось. Но неизвестно почему – имя запомнилось».
Зинаида Николаевна имеет в виду стихотворение «Будда» («Бодисатва») в первом номере «Вестника Европы» за 1887 год. Обратившись к этим стихам, мы понимаем, почему они «не понравились», но «запомнились» юной, беззаботной и полной радужных надежд «невесте Якобсона»:
Все живое смерть погубит, Все, что мило – смерть возьмет, Кто любил тебя – разлюбит, Радость призраком мелькнет. Нет спасенья! Слава, счастье, И любовь, и красота Исчезают, как в ненастье Яркой радуги цвета. Дух безумно к небу рвется, Плоть прикована к земле; Как пчела в сосуде бьется Человек в глубокой мгле. В цвете жизни, в блеске счастья Вкруг тебя – толпы друзей. Сколько мнимого участья, Сколько ласковых речей! Но дохнет лишь старость злая, Розы юности губя, И друзья, как волчья стая, К новой жертве убегая, Отшатнутся от тебя. Ты, отверженный богами, Будешь нищ и одинок, Как покинутый стадами, Солнцем выжженный поток. Словно дерево в пустыне, Опаленное грозой, В поздней старческой кручине Ты поникнешь головой. Пробил час – пора идти! В этот пламень необъятный Мук, желаний и страстей Ты, как ливень благодатный, Слезы жалости пролей!Здесь все грядущие темы Гиппиус и, даже более того, вся ее дальнейшая судьба предвосхищаются с какой-то неестественной точностью. «О ее детстве и первых юношеских годах мы не знаем почти ничего, – пишет биограф. – Время, в котором она родилась и выросла – семидесятые-восьмидесятые годы, не наложило на нее никакого отпечатка. Она с начала своих дней живет как бы вне времени и пространства, занятая чуть ли ни с пеленок решением „вечных вопросов“. Она сама над этим смеется в одной из своих пародий, писать которые мастерица:
Решала я – вопрос огромен — Я шла логическим путем, Решала: нумен и феномен В соотношении каком?»«В 1880 году, то есть когда мне было 11 лет, я уже писала стихи (причем очень верила в „вдохновение“ и старалась писать сразу, не отрывая пера от бумаги), – сообщала сама Гиппиус В. Я. Брюсову. – Стихи мои всем казались „испорченностью“, но я их не скрывала… Должна оговориться, что я была нисколько не „испорчена“ и очень „религиозна“ при всем этом… Вот вам сердце – в теле одиннадцатилетней девочки, едва прочитавшей Пушкина и Лермонтова – потихоньку!»
Действительно, если судить по приведенным тут же детским стихам —
Давно печали я не знаю И слез давно уже не лью, Я никому не помогаю, Да никого и не люблю… —«сердце» их автора было, как говорили тогда, «отравлено ядом декадентства». «Я с детства ранена смертью и любовью», – пишет Гиппиус. Эта формула дает право В. А. Злобину заключить свои рассуждения о творческом и жизненном пути Гиппиус следующим итогом: «Все, что она знает и чувствует в семьдесят лет, она уже знала и чувствовала в семь, не умея это выразить. „Всякая любовь побеждается, поглощается смертью“, – записывала она в 53 года… И если она четырехлетним ребенком так горько плачет по поводу своей первой любовной неудачи, то оттого, что с предельной остротой почувствовала, что любви не будет, как почувствовала после смерти отца, что умрет».
Можно теперь представить, какими глазами она смотрела на строки неведомого ей «друга Надсона»:
Пробил час – пора идти! В этот пламень необъятный Мук, желаний и страстей Ты, как ливень благодатный, Слезы жалости пролей!Реакция самого существа ее, вероятно, была подобна реакции тончайшего камертона, вдруг попавшего в потрясающе-сильную резонансную волну, и следствие неожиданного гибельного содрогания – паника человека, увидевшего средь веселья —