Породу, друзья мои, надо беречь и сохранять. А от всяких усовершенствований за версту пахнет плебейством.

Помещица Софья Андреевна, смолоду не выносила разговоров дворни. Все эти их «кубыть», да «мабуть» просто выводили её из себя. Вместо простого и внятного «да» или «нет», начинались бесконечные «ежели, дык да чаво». И так уж сложилось, что в доме её любимцем стал глухонемой конюх Герасим — суровый и строгий мужик с умными глазами. Крикливую кухарку сменила, опять же глухонемая повариха Таисия, а ключником был нанят отставной солдат Матвей. Сей воин, во время суворовских походов, получил пулю в рот, в связи с чем, лишился части зубов и языка, стал смахивать на упыря, но заимел главное достоинство — не мог говорить. Последний из дворни, немой садовник Степан, был куплен совсем недавно. Вместе со Степаном на дворе поселился и его пёс, немедленно ставший любимцем всей дворни, курчавошерстный ретривер. И вот тут выяснилось, что, до сих пор хранившая молчание прислуга, умеет-таки говорить. Герасим, подзывая пса, издавал горлом Му-му, кухарка — Ымц-ымц, Матвей — Омг-Омг, а Степан, тот просто ревел Уыыых! Теперь целый день в доме звучало Омг-омг, Му-му, Ымц-ымц и Уыыых. Софью Андреевну мучили мигрени и бессонница. Утро начиналось с тревожного Уыыых-Уыыых, это означало, что Степан проснулся и принялся разыскивать своего ретривера. Затем с кухни начиналось Ымц-ымц-ымц — время кормления пса и далее Омг-омг-омг, Му-му-му-му-му!!!!

— Я этого больше не вынесу, — решила Софья Андреевна и однажды вечером вызвала к себе Герасима. — Герасим, завтра рано утром, — внятно произносила она слова, глядя в глаза старого слуги, — ты пойдёшь на реку и утопишь этого… Му-му. Я приказываю. Завтра утром. Теперь, поди прочь.

Герасим выпучил глаза, но чинно поклонился и вышел. Впервые в доме было тихо, и Софья Андреевна поняла, что сегодня наконец-то уснёт спокойно. Однако сон не шёл. Она попробовала читать, но не смогла сосредоточиться. Накинув поверх ночной рубашки шаль, барыня вышла во двор. Стояла благословенная тишина. Всё спало, и только в каморке Герасима горел свет. Софья Андреевна подошла к оконцу и заглянула в него. Вся дворня была там. В центре комнатушки стояла свеча, а вокруг, на земляном полу расселись слуги. У стены, на табурете стоял портрет самой хозяйки, видимо, утащенный из гостиной. Герасим, блестя глазами, отчаянно жестикулировал. Он, время от времени, указывал на портрет Софьи Андреевны и делал знаки, обозначающие то собаку, то воду, то кого-то тонущего. Кухарка раскачивалась на месте, время от времени всхлипывая Ымц-ымц. Наконец, когда Герасим в очередной раз сдавил себе горло руками и засипел, Степан поднялся с места. Направил грязный палец на портрет, а затем, резко чиркнул им себя по шее. Герасим мечтательно замычал, а упыриное лицо Матвея засветилось неподдельным восторгом. Перед глазами Софьи Андреевны всё поплыло, вспыхнул яркий свет, и она почувствовала пронзительную, нарастающую боль в груди…

Приведённый Матвеем сонный и перепуганный фельдшер засвидетельствовал апоплексический удар, приведший к немедленной смерти.

Прибывший из Петербурга племянник — франт, жуир и фрондёр, в неделю за бесценок продал имение, а дворне пожаловал свободу и пятнадцать рублей серебром.

Есть у лондонцев такой осенний праздник-непраздник, кстати, вот не могу подобрать синоним, пусть будет — просто дата Retrieve day. В этот день, причём, само число зависит исключительно от погоды, жители города моют окна, перед наступлением холодов. И, разумеется, делают это в последнее солнечное утро бабьего лета.

Кстати, о бабьем лете! В Болгарии оно называется «цыганским», в Германии «старушечьим», во Франции «летом сан Дени», в США, разумеется, «индейским», а в интеллигентных московских домах — «дамским».

Однако, к окнам! Есть в этом процессе некая прелесть и лёгкая грусть. Смываешь пыль, голубиные какашки, высохшие капли дождей и вспоминаешь лето. А, взглянешь с мостовой, на лица лондонцев, и сразу становится понятно, кто как его провёл. Одни, равнодушно размазывают мыльную пену по стеклу, другие, смеясь, перекликаются с соседями, а, третьи, грустно улыбаются своим мыслям. Встречаются, даже, поющие, плачущие, скабрезно хихикающие и просто сонные. Кончилось ещё одно лето. Дни короче, солнце бледнее, дожди, насморк, мокрая обувь. Зато, блестит вымытое окно, и краски за ним стали ярче. Хорошая дата — Retrieve day.

Кстати! Увы, но к собакам этот день отношения не имеет. Просто осенью 1736 года мэр Лондона некий Генри Ретривер издал указ «Всем перед зимой мыть окна, вывески и чистить печные трубы». Такой вот гигиенист…

Когда то Лабрадор-Ретривер назывался водяной собакой или собакой водолазом. Не представляющий себе жизни без солёных брызг и шума прибоя, нёс он службу на пляжах Австралии, нырял за жемчугом в Японском море, загонял в рыбацкие сети косяки сельди у берегов Дании, учил плавать юных пингвинов в ледяных водах Антарктиды. В экипаже каждого корабля, поднимающего свои паруса, обязательно состоял бесшабашный красавец Лабрадор-Ретривер, в любом порту моряков обязательно встречала таверна «У Лабрадора», а вытатуированные собачьи морды украшали загорелые руки морских волков, наравне с якорями и русалками.

А дальше… Дальше люди захотели большего. Хвостатых тружеников моря начали заставлять мыть палубы, перебирать морскую капусту, а самое ужасное, чистить рыбу. И вот, вместо того, что бы трубить зорю, вращать форштевень, нырять с отвесных скал и пить ром на клотике, несчастные псы, облепленные дурно пахнущей чешуёй, вынуждены были трудиться на камбузах. И началось массовое дезертирство с кораблей. Собаки немедленно научились имитировать морскую болезнь и водобоязнь, страх перед морем и аллергию на рыбу. Пасти овец — пожалуйста, охранять дом — нет проблем, но никакой воды поблизости. Однако, если у вас хватит терпения, затаившись, пролежать целую ночь на берегу моря, то обязательно увидите у кромки воды Лабрадора. Увидите, как он играет с набегающими волнами, ловит пастью летящую пену и поёт древнюю морскую песню. Не верите? Проверьте, под каждой будкой, где сидит на цепи Лабрадор, обязательно закопана морская раковина, которую тот иногда отрывает и слушает, слушает далёкий рокот моря…

Есть такая арабская пословица — «Живой золотистый ретривер лучше дохлого льва». Интересно, если есть такое выражение, то, видимо, время от времени, перед каким-нибудь тунисцем, марокканцем или алжирцем всё же встаёт подобный вопрос? Идёт наш герой во главе каравана из верблюдов, жён и контрабандных бурнусов и натыкается на славную парочку. Весёлый, машущий хвостом ретривер и мёртвый лев. Кстати, интересно, что они делали вместе и почему лев погиб? Или, это ретривер всегда безошибочно вычисляет место, где подыхает царь зверей и стремится туда, предвкушая встречу с арабом? Но, оставим эти восточные загадки мудрецам в чалмах и вернёмся к нашему караванщику. Будем называть его, к примеру, Али. Итак, Али встречает на пути живого пса и мёртвого льва. Наш араб морщит лоб, вспоминает пословицу и радостно сообщает жёнам и верблюдам, что «собака — лучше». И караван продолжает путь, взяв ретривера с собой… Кажется, я начинаю понимать смысл этой пословицы. Ведь, если Али скажет, что «лев — лучше», то придётся тащить с собой разлагающуюся тушу! Конечно, нет правил без исключений. Если встреча в пустыне затягивается, то можно встретить отлично просушенную мумию льва (бесценный сувенир для любого туриста) и спятившего от жары ретривера. Тут уж надо полагаться не на вековую мудрость, а на здравый смысл!

Есть ещё выражение, что «щенок золотистого ретривера лучше большого таракана», но о такой встрече в песках даже не хочется рассуждать…

Настоящая охотничья собака. Уравновешенный, подвижный, дружелюбный, легко поддаётся дрессировке, вынослив, настойчив в поиске дичи, не боится ледяной воды. Одно несчастье — пёс покрыт такой густой и длинной шерстью, что за пять минут, проведённых в лесу, превращается в запутанный клубок колючек, заноз, веточек, шерсти и репьёв. А так как, вычесать кокер спаниеля невозможно, то по окончанию охоты их просто пристреливают.