Пришёл к нему как-то и крестьянский поэт Демьян Бедный. Впёрся без спроса, наследил сапожищами, развалился напротив работающего Горького и мрачно его рассматривает.

— Что, Максимыч, роман пишешь?

— А, это ты, Демьян. Извини, сегодня работы много, завтра заходи.

— Хороший у тебя костюм, Максимыч. С Кузнецкого? — будто и не слышит его Бедный.

— Костюм… Какой костюм? — отвлёкся на минуту Горький. — Ах, костюм! Костюм итальянский.

— Вишь, ты, — присвистнул крестьянский поэт. — Прямо из логова врага, значит.

— Из логова, из логова. Ступай себе, Демьян, на кухню, попроси, что б чаю дали.

— И ручка у тебя, Максимыч, не нашей работы, — не унимается Бедный.

— Что ручка? Слушай, отстань со своей болтовнёй, — оторвался от бумаг писатель. Да, английская ручка, очень дорогая, а, главное, удобная. Я же сказал тебе, иди на кухню.

— Да, что ты меня всё на кухню, да на кухню. Был я на этой кухне. Повариха у тебя гидра, да ещё барбос около неё какой-то вьётся. Чуть сапог мне не изорвал, подлец.

— Значит, так, — привстал из-за стола Горький. — Во-первых. Кухарка у меня, член партии с 1905 года и прекраснейшей души человек. Во вторых. Сапог твой хотел сгрызть не барбос, а благороднейших кровей пиренейская собака — подарок рабочих Франции. И последнее, сукин сын, пошёл вон!

Помрачнел Демьян Бедный, покосился на руки пролетарского классика. Ох, и кулачища у него, не писательские!

— Пойду я, наверное… И спасибо тебе, папаша, за доброту, за щедрость. И за ласку спасибо.

— А ты меня не жалоби, — разозлился Горький. — Ишь, устроил себе здесь притон! Поэт (тут писатель добавил нецензурно) крестьянский!..

Демьян, бухая сапогами, ушёл, а писатель ещё долго, раздражённо шагал по кабинету. Дверь приоткрылась и показалась огромная белая собачья морда.

— Иди ко мне, красавец, — позвал Горький.

Пёс подошёл, и, глядя в глаза, лениво потянулся. Точно так же, глядя на него, каждое утро потягивалась Мадлен. Она так смешно называла его «мон ГорькИ», любила миндальное печенье и деревенское белое вино. Они так и не попрощались, её шофёр привёз на вокзал корзинку с крохотным щенком пиренейской собаки.

— Подарок рабочих Франции, — вслух передразнил себя Горький и рассмеялся. Горько так рассмеялся.

Кто из нас не знает, что первыми космонавтами были собаки. Имена Белка и Стрелка так же прочно остаются в нашей памяти, как Гагарин и Терешкова. Две симпатичные мордахи — одна белая, другая с двумя чёрными пятнами. Единственное, что меня всегда удивляло — почему же в космос, представлять нашу великую страну отправили двух, пусть милых, но дворняг? Почему не овчарок, не лаек или не боксёров? Если из-за размеров, то есть же, в конце концов, таксы и мопсы! И вдруг, осенью прошлого года, по первому каналу TV, в программе посвящённой юбилею Королёва, говорят, что Белка и Стрелка — очередная мистификация Советской эпохи. И первым в полёт отправилась не эта парочка, а личный пёс академика Олега Руденко бернский зенненхаунд по кличке Руприхт. И именно этот бесстрашный трёхгодовалый красавец отбыл положенные сутки на орбите, вернулся живым невредимым и только нагулял аппетит. А вот дальше случилось то, что и должно было произойти — бедняга оказался «идеологически чуждым», проще говоря, не вписывался ни породой, ни кличкой в передовицы газет. Получилось так, что при подготовке к полёту, некий КГБшный чин, заполняя анкету первого космонавта, в графе ПОРОДА написал не Бернская овчарка, а Брянская. Видимо так расслышал. А так как, Руприхта весь космодром давно окрестил просто Репой, то и в анкете он стал просто «Брянская овчарка Репа». Надо сказать, что в «Правде», куда были доставлены первые фотографии Репы, сидели люди со стажем работы ещё сталинских времён, которые немедленно заинтересовались столь странной породой. Связались с академиком, и тот, подтвердил худшие подозрения политтехнологов. Можете себе представить, что первый советский космонавт Зеннехаунд Руприхт!!!

Не дожидаясь пока информация просочится в Политбюро, из Правды связались с Байконуром и уже через час на космодром вылетел фотограф, везя в клетке, двух свежепойманных близ редакции дворняг. Милых и политкорректных. Впавший в ступор Королёв долго не мог решить, кого из этих собак посадить в кабину ракеты для фотосессии, но в результате поступил, как всегда, мудро. Сначала отсняли Белку, затем Стрелку и, на всякий случай, всех вместе… Дальше мы уже всё знаем — открытки, фотографии, почтовые марки и бюст на родине героя.

А беднягу Руприхта сгоряча чуть было не усыпили, но побоялись, засекретили и дали спокойно дожить свой век на даче у академика.

Нужный нам Бернар, а точнее, Бернар-Плешивец никогда не был силён ни в грамоте, ни, уж тем более, в теологии. Мало того, этот субъект имел склонность к пьянству, азартным играм, дракам, мошенничеству и контрабанде. Поговаривали, что молодость он провёл на войне между Арманьяками и Бугиньонами, служа то одним, то другим, затем видели его под знамёнами Святой Жанны, затем в доспехах английского арбалетчика. А военную карьеру наш герой закончил пустившись в бега, дабы не быть повешенным приставами Жиля де Ре за мародёрство. Поселившись в брошенной хижине на одном из перевалов Котских Альп, Бернар-Плешивец усердно принялся овладевать искусством выживания на границе. Он проводил тайными тропами караваны груженых мулов, предоставлял приют и ночлег беглым преступникам, передавал шпионские сведения, одним словом, пустился во все тяжкие. Если работы не было, то наш герой, в сопровождении огромной псины, обходил свои владения в надежде встретить одинокого путника, дабы ограбить и убить его. Вот в один из таких дней он и наткнулся на умирающего полузамёрзшего юношу. Точнее, несчастного обнаружила собака, а Бернар-Плешивец дотащил его до своего дома. Сначала он хотел просто ограбить несчастного, но мысль о возможном выкупе остановила его. Ввалившись в хижину, Бернар развёл огонь, укрыл пленника шкурами и только после этого уснул сном праведника, радуясь свалившейся удаче. Проснулся он от леденящего прикосновения клинка к горлу. Двое молчаливых воинов вытащили его за порог и бросили к ногам одетой в меха дамы.