И куда ж меня занесло?..

А что, если Гвалауку просто нужен объект для удовлетворения своих садистских наклонностей? Этакий свежий материальчик для развлечения в виде пыток? Обдерут, а ты опять бальзамом мажешься. Пытка Прометея… Хорошенькая перспектива! Бросить к черту флягу в колодец?… Вздор, найдутся подходящие средства.

Да-а-а… Видимо, пришла пора расплачиваться за ту относительную легкость, с которой я шагал по этому миру. Легкомысленностью, конечно, это не назовешь, но честно говоря, я стал весьма уверен в своих силах и появилось даже ощущение некоего суперменства Черного Рыцаря и его неуязвимости для больших и серьезных ран…

Где же Стивенс? Эх, мне бы мой меч!..

Я доедал припасы из сумки (после бальзама проснулся зверский аппетит) и в сотый раз задавал себе одни и те же вопросы. Стук в дверь ничего не дал. Похоже, что за ней никого не было. Несколько раз я засыпал и снова просыпался, с тоской видя все те же стены, осточертевшие нары и склизкий пол.

Шло время… Раны мои почти зажили, и уже можно было безболезненно двигаться. Я «созрел» для новых допросов, но никто не приходил. Настал час, когда погасла последняя свеча и я остался один на один с собой в этой тьме египетской.

Не знаю, сколько дней сидел я в камере. Когда свеча затухла, время окончательно остановилось. Мне показалось, что прошло не менее года, прежде чем за дверью раздались шаги и залязгал ключ, отворяя мои «апартаменты».

Слабый свет допотопной лампы резал глаза, как стоваттная лампочка. Вошло несколько человек культуристского вида… тьфу ты, пропасть, и у этих головы глиняные!

Еще парочка таких же тупоголовых дожидалась в коридоре, блестя керамикой своих черепов. Заключив меня в «почетный четырехугольник» тюремщики повели Черного Рыцаря по темным крутым лестницам куда-то вверх.

Но вот проскрипела и грохнула последняя дверь, и ввели меня в роскошные апартаменты (теперь уже без кавычек). Тощий с рахитичным животом навыкате дядя, одетый во все бледно-сиреневое, скрипит мне:

— Великий Гвалаук дает вам возможность отдохнуть в этих комнатах!

С этими словами он торжественно поворачивается и чинно уходит, источая холодное презрение. Стою я, и ничегошеньки не пойму. Сами понимаете, готовился я совсем к другому… А тупоголовые меня грубо в спину толкают, — иди, мол, что торчишь посередине прихожей. Озлился я, развернулся, да как оттолкну того, который ближе. Прорвалась давно сдерживаемая ненависть, плети вспомнил, вот и не выдержал.

— Да пошел ты отсюда!

Здесь я испытал одно из самых сильных потрясений в моей жизни… Глиняноголовый зацепился ногой за пушистый ковер и, не удержавшись на ногах, упал, ударившись затылком о косяк. Звук был, как от цветочного горшка. Голова раскололась, а она и вправду пуста! Обычная глиняная болванка! Черепки на полу лежат, а тело, — вы понимаете, — ЖИВОЕ ТЕЛО нелепо шарит вокруг себя руками, пытаясь подняться…

(Фу, до сих пор у меня колотится сердце, как вспомню этот ужас…)

Отскочив, я прижался спиной к расписной колоне. Глиняноголовые тупо воззрились на упавшего, а потом двое из них подняли тело подмышки и повели. Безголовый крепко держался за них и неуверенно перебирал ногами. Все это было так жутко… И тело, равнодушно шагающее, куда ведут, и «близнецы» размеренно топающие к двери, и куски лица, в беспорядке валяющиеся на полу и хрустящие под ногами идущих… Лязгнула, захлопываясь, дверь и я остался один, не сводя глаз с черепков.

Я немного ополоснулся в небольшом каменном бассейне, куда из оловянной трубы стекал ручеек теплой воды. Удовольствие от купания сводили на нет постоянные ощущение слежки. Приведя себя в порядок, я с сомнением посмотрел на богато сервированный столик в самой большой комнате (точнее, это был уже зал средних размеров). М-да… пожалуй, будет лучше, если я пожую остаток хлебушка из моей сумки.

Расположившись в готическом кресле, я охотно завтракал (обедал, ужинал?) горбушкой черного хлеба с солью и запивал её последними глотками воды из фляги. В качестве приправы я разглядывал висевшие на стенах портреты мрачных особ в пышных костюмах. Некоторые из них явно подражали портретам ростовщика из общеизвестной повести Н. В. Гоголя. Нарисованные глаза следили за мной. Я глянул на кисти моих рук с плохо зажившими шрамами от наручников на запястьях и начал потихоньку закипать. Все эти фокусы изрядно надоели моей нервной системе, черт бы их перелопатил!

Я встал с кресла и упершись руками в бока оглядел портреты недобрым взглядом. Те злобно щерились, сверкали сатанинскими глазами и даже тихо шипели. Я нагнулся к золотой чаше с яблоками, заманчиво блестящими своими сочными боками, выбрал пару штук поувесистее и с наслаждением швырнул в самый усердствующий портрет.

Шмяк! Разлетелись в разные стороны брызги! Изнемогающий доселе от злобы тип, намалеванный на холсте, от неожиданности только дернул головой и по-шакальи огрызнулся, щелкнув зубами. Вторым яблоком я запустил в портрет смуглого рыцаря отталкивающего вида в панцире и, — ей богу! — этот панцирь загудел от удара, как медный котел. Мерзопакостный вояка моментально опустил забрало и умолк, а остальные персонажи завыли, заскрежетали зубами, но когда я поворачивался кому-либо из них, тот поспешно умолкал и лишь скалил клыки.

Какой-то непочтительный старикашка начал было возмущаться и показывать желтые кариесные клыки и раздвоенный черный язык, но все остальные дружно зашикали на него, а соседний подхалим в облупленной древней раме даже взвизгнул:

— В огонь его, бунтовщика! — преданно заглядывая мне в глаза и делая ударение на слове «его»…

Развеселившись, я сел в кресло и сразу же из-под него высунулась чешуйчатая, когтистая лапа и схватила меня за щиколотку. От неожиданности я подскочил, как ужаленный и инстинктивно ударил каблуком другой ноги по лапе. Зубчатая шпора до половины вошла в чешую, пробив ее. Лапа разжалась, и судорожно дернувшись, исчезла под креслом.