…«Я — убийца, я — пророк, я — Юлиус Претериус, я — Грегор Иоганн Мендель, я — вечная загадка, я — человек и зверь и я — felidae. Все это я в одном лице и еще гораздо большее», — сказал убийца, который принял сияющий белый образ в силу механизма отчуждения сна.

В действительности же он был другим, не белым — ни внешне, ни внутри. И все же он говорил правду: убийца действительно был всем в одном лице…

— «Все, что было и будет, больше не имеет значения…»

Да, новая эпоха началась теперь для моего вида, и по славным планам пророка все мы должны были собраться вместе как бременские музыканты и отправиться в удивительное путешествие к праотцам.

— «В Африку! В Африку! В Африку!

— Что мы там найдем?

— Все, что потеряли…»

В саваннах Африки, в безлюдных пропастях небоскребов Нью-Йорка, на ледяных просторах Сибири, под стальными ногами Эйфелевой башни, у Китайской стены, на склонах Гималаев, в степях Австралии — они были всюду: караваны, армии, миллиарды, триллионы, великое множество кошачьих песочного окраса, представители старо-новой породы со светящимися желтыми глазами. Они шествовали по земле, которая принадлежала только им. Проклятие приручения было давно сброшено; они были дикими, свободными и опасными. Каждого, кто посмел оспорить их мировое господство, беспощадно уничтожали.

Последний человек тайно наблюдал из-за скалы таинственное шествие. Он абсолютно опустился, слезы были у него на глазах. И когда он осознал размеры этого титанического войска, у него помутился рассудок. Он бежал прочь. Они вмиг нагнали его, окружили и разорвали на части. Мясо получили дети, кровь выпили старики, а скелет выставили в бывшей клетке хищников в зоопарке как предостережение всем остальным живым существам в мире, чтобы никто больше не посмел возвыситься над королевским видом кошачьих. Потом они прошествовали дальше, возможно, в направлении ракет и космических кораблей, с помощью которых они хотели заселить галактики, космос и другие вселенные…

Это был сон безумца!

Это был сон Клаудандуса, пророка, спустившегося с небес, чтобы отомстить за то зло, которое причинили его виду. Но не только месть была его целью. Он хотел большего, он хотел всего!

Я решил еще этой ночью заставить его говорить…

Конец истории всегда печален. С одной стороны, это связано с тем, что мы снова возвращаемся, как правило, в скучную реальность, а с другой — с тем, что почти все настоящие истории заканчиваются печально. Жизнь — долина слез, полная боли, болезней, несправедливости, безутешности и скуки. Разумно заканчивающаяся история не что иное, как обман. И конец каждой истории — это смерть. С самого начала я играл надуманную роль детектива в этой мистической, кровавой и все-таки бурной истории. Остальные участники, в свою очередь, блистали выдающимися достижениями и достойны бурных оваций. Саму же историю писал исключительно пророк долгие годы и с непреклонной целеустремленностью. Он был последовательным автором и потому не упустил описания своего собственного разоблачения. Наоборот, это стало кульминацией.

Его страстное желание, чтобы я принял жуткое наследство и дописал неоконченную книгу, становилось для меня очевиднее с каждой секундой, когда я в бушующий снегопад спешил по зигзагам садовых стен в направлении его дома. Мне стоило огромных усилий не застрять в снегу. Но я даже не заметил трудностей, потому что все мысли были заняты только тем, чтобы добраться до штаб-квартиры злодея и встретиться с ним лицом к лицу.

Когда я наконец оказался у его дома, моя шкура покрылась ледяным панцирем, отчего я стал похож на выскочившего из морозилки ежа. Вместо шерсти в стороны торчали острые как шипы ледяные иголки, даже усы обледенели, так что я боялся, что они разобьются при малейшем сотрясении. Еще чуть-чуть, и я уже, пожалуй, ничем не буду отличаться от обледеневшей фигуры Джокера. Но холод, который сковал меня внутри, был еще страшнее.

Я обошел вокруг дома и установил, что ни в одном помещении не горит свет. Было исключено, что хозяин прилег отдохнуть в этот праздничный день. Либо он в отъезде, либо веселится от души на какой-нибудь рождественской вечеринке. А повелитель мертвых находился внутри, это было так же точно, как то, что Клаудандус управлял нашими судьбами. Вполне вероятно, что он даже поджидал меня, как этой ночью люди ожидали даров.

Странным образом я не чувствовал страха, потому что знал: всезнайка Френсис — единственный шанс для него продолжить дело всей своей жизни. По каким-то причинам он доверил мне свое детище. Но мог ли я быть так уверен?

Я остановился перед украшенным входом и все обдумал. Конечно, я наудачу сложил один и один и получил число два. Но он, очевидно, был безгрешен — его математика должна следовать другим закономерностям. Да, вероятно, он больше не способен считать… В следующий момент я снова затряс головой и горько улыбнулся про себя. Нет, пророк совсем не сумасшедший и, следует признать, его мечта не была лишена определенной логики. Логика! Снова это ненавистное слово. Слово, которое как фетиш определяло мою судьбу. У пророка было логичное объяснение всем убийствам, насколько вообще можно иметь какое-либо объяснение убийства. Но — причина там, причина тут, — после этой ночи с убийствами будет покончено. Так или иначе…

Я проскочил через вход и оказался в темном доме. Маловероятно, что он притаился где-то в засаде и при удобном случае набросится на меня. Как известно, он обычно пытался убедить, прежде чем брал мерку с загривка. Вероятно, думал я, в настоящий момент он спит и лишь позже заметит мое присутствие. Тем не менее меня охватило волнение, сердце дико стучало.

Потихонечку я пробрался через прихожую и наконец — дверь была открыта — оказался в кабинете. Грегор Иоганн Мендель мрачно смотрел на меня вниз из гущи гороховых зарослей. Он казался рассерженным, потому что я заглянул в его тайну. Через стекло было видно, что снегопад на улице тем временем стал таким густым и сильным, что мог быть увековеченным на зимней картине; такая понравилась бы Густаву. Ураганный ветер бушевал над садами, как вырвавшийся на свободу демон, дул без устали в призрачную дудку, сметал в доли секунды огромные снежные дюны и воздвигал их в следующий миг на другом месте, кружил хлопья, как на испорченном экране телевизора, и не давал им покоя.