Это была действительно впечатляющая квартира, пребывающая в странной фазе разрушения. Хотя, собственно, не это было проблемой. Проблемой был Густав. Мой дорогой друг просто не способен ни физически, ни духовно, не говоря уже о его ремесленных навыках, привести такие руины в порядок. И если он, несмотря ни на что, серьезно вознамерился совершить это, то опухоль мозга — я уже давно думал, что у него не в порядке с головой, — приняла внушающие опасение размеры.

Медленно и осторожно я пробирался по многочисленным покоям и запоминал каждую деталь. В широкий коридор справа выходили двери трех комнат, которые соперничали между собой за максимум разрушений и упадка и наводили воспоминания о кабинете доктора Калигари. [2] Все комнаты были действительно большими и выходили окнами на южную сторону улицы, так что, по всей видимости, должны были быть залиты солнечным светом в хорошие весенние и летние деньки. Так как полуденное солнце как раз начало плавно скрываться за углом, то этой картиной нельзя уже было насладиться в полной мере. В конце коридора находилось другое помещение — я предположил, что там спальня. Из этой комнаты дверь вела на улицу. Сразу слева от входа располагалась кухня, через которую можно было попасть в туалет и ванную.

Все помещения без исключения, казалось, кишели всевозможными червями, тараканами, чешуйницами, крысами и различными насекомыми и бактериями со времен Второй (а может, Первой?) мировой войны; представление, что здесь еще недавно жили люди, казалось абсурдным. Как заплесневелый паркетный пол, так и потолок местами провалились. Все пропахло гнилью и мочой каких-то неопределяемых живых существ, настолько высокоразвитых, что они умели мочиться. Лишь благодаря моей огромной способности переносить страдания и безупречной гормональной системе при виде всего этого ужаса со мной не случился нервный припадок.

Что касается Густава, тот незамедлительно стал шизофреником. Потому что когда я вернулся понурый в прихожую после осмотра последнего помещения, вероятно спальни, то застал моего бедного друга посередине кухни, ведущего оживленный разговор с самим собой. К моему ужасу, пришлось констатировать в следующий момент, что эта восторженная беседа, которую он вел с обшарпанными стенами кухни, ни в коем случае не касалась удручающего состояния нашей дыры, а совсем наоборот — выражала радостное волнение, что наконец удалось обрести землю обетованную. И пока он там стоял, вращаясь вокруг собственной оси, подняв руки, словно в молитве или культовом ритуале, бормоча себе под нос, будто обращался с речью ко всем колониям здешних насекомых и бактерий, этот человек вызвал у меня своеобразную жалость. В этот момент он напомнил мне одного из опустившихся, страдающих алкоголизмом второстепенных героев из пьесы Теннесси Уильямса. Густав не был тем трагическим героем, из-за которого публика выплачет себе все глаза, когда в конце трагедии он отдаст долг природе. Его жизнь представляла собой обыденную, скучную до тоски драму того сорта, из которого редакторы на телевидении берут материал для таких передач, как «Тучность не должна существовать!» или «Снизьте уровень холестерина!» Какой же он? Тучный, не особенно умный человек сорока с лишним лет, пишущий полные любви поздравительные открытки по случаю Рождества и дней рождения своим так называемым друзьям (каждый нанес ему за десять лет один визит), который вкладывал всю силу своей веры и надежды в фармакологическую промышленность, что она таки изобретет чудо-средство против его прогрессирующей лысины. Идеальная жертва страховых агентов, человек, три или четыре неудачных романтических эпизода в сексуальной жизни которого разыгрались в ночь на «Розовый понедельник» с отвратительными созданиями: те уходили на следующее утро, прихватив деньги на хозяйство, пока Густав отсыпался после ночного пиршества. И вот теперь ему каким-то образом удалось заполучить эту развалюху. Он явно считал это одним из самых больших успехов в жизни, и печальные аспекты его существования настраивали меня на задумчивый лад; при рассмотрении бесцветных обстоятельств судьбы этого человека и я начал смиряться со своей участью. Разве у всего сущего нет своего порядка, цели и высокого смысла в этом мире? Ясно, так должно быть. Предназначение — вот что это. Или как говорит японский рабочий на конвейере: хорошо так, как есть!

Но довольно философии. В конце концов, Густав не печалился. Пока мой друг слагал новые оды великолепию нашего нового пристанища, мой взгляд скользнул от него в сторону и зафиксировался на двери туалета. Дверь и большое заднее окно были открыты, и я воспользовался случаем, чтобы рассмотреть наконец заднюю часть здания. Быстро пробежал мимо разговаривающего с самим собой Густава, прошел в туалет и прыгнул на подоконник.

Вид, который открылся мне сверху, был просто райским. При этом в некотором роде речь шла о самом центре района. Наш квартал состоял из прямоугольника размером примерно двести на восемьдесят метров, границы которого образовали еще при царе Горохе опрятные мелкие поместья. Позади этих домов, то есть непосредственно перед моими глазами, простиралась запутанная сеть различных по величине садов и террас, отгороженных друг от друга высокими, обветшалыми кирпичными стенами. На некоторых участках стояли живописные садовые домики и лачуги. Другие, наоборот, совсем заросли, и целые армии вьющихся растений ползли вверх по стенам в соседние сады. Там, где это было возможно, были разбиты по последней моде и по всем правилам крошечные прудики, над которыми без настроения и немного потерянно носилась целая эскадра невротичных мух большого города. Встречались редкие породы деревьев, безумно дорогие бамбуковые тенты, терракотовые цветочные горшки, выполненные в античном стиле, на которых были изображены бракосочетающиеся греки, батареи мусорных контейнеров на страже чистоты окружающей среды, высаженная марихуана в переносных кадках, скульптуры из искусственных материалов и все, чего жаждет сердце недавно разбогатевшего представителя среднего класса, который, пожалуй, больше уже и не знает, на что ему потратить невыплаченные налоги.

К этому прибавились и такие идиллии, которые можно было бы емко охарактеризовать как «садовые карлики шоу ужасов». Эти чудовищные композиции были, очевидно, творением людей, которые самостоятельно удовлетворяли свой голод по модной тенденции с помощью каталога со склада фирмы «Отто».

Что касается нашего квартала, случай был немного сложнее. Прямо подо мной, то есть под окном туалета, примерно в полуметре над землей, висел полуразрушенный балкон с безнадежно проржавевшими перилами. На балкон можно было попасть только из спальни, но я предполагал, что окно туалета станет для меня проходными воротами во внешний мир. Под балконом простиралась бетонная терраса, которая, видимо, служила продолжением потолка подвала. В итоге халтурной работы бетонная терраса разъехалась на большие куски, из щелей меж которыми виднелась не поддающаяся определению поросль. Примерно в пяти метрах оттуда путь преграждала другая широкая ржавая ограда, чтобы ночью не провалиться в расположенный ниже маленький сад. Посреди участка росло невообразимо высокое дерево, которое было посажено предположительно во времена гуннов и Аттилы и имело соответствующую осени листву.

И я обнаружил еще кое-что, пока скользил глазами по всем сторонам: крайне впечатляющего собрата.

Он сидел спиной ко мне на задних лапах перед террасой и таращился в маленький сад. Хотя, что касалось размеров тела, он легко мог бы соперничать с набивным мячом и всем своим обликом напоминал забавную пластилиновую фигуру из экспериментального клипа, я тут же заметил, что у него нет хвоста. О, нет, он, конечно, не был от природы бесхвостым, ему просто отрезали эту драгоценную деталь. Так по крайней мере казалось. Он однозначно был мэн-куном, бесхвостым мэн-куном. [3] Мне с трудом удается описать цвет его шкуры, потому что этот тип действительно выглядел как ходячая палитра художника, краски на которой, правда, высохли и перемешались. Доминирующим был черный цвет, но подмешивались бежевый, коричневый, желтый, серый и даже красные точки, так что он выглядел сзади как огромная, около семи недель простоявшая миска салата. Кроме того, парень ужасно вонял.

Сейчас он заметит меня и решительно перейдет в наступление, потому что, вероятно, еще его прадедушка какал на этой террасе или же в 1965 году он добился для себя через Верховный суд особого разрешения глазеть каждый Божий день отсюда на удивительный сад между тремя и четырьмя часами. Мучение одно с этими собратьями.

Я решил довести дело до конца. Что же еще оставалось?

Он подобно живому радару развернулся ко мне в тот момент, пока эти мысли проносились у меня в голове, и уставился на меня, то есть это, наверное, сильно сказано. У него был только один глаз, другой, видимо, стал жертвой гаечного ключа, пущенного нервной рукой, или же пострадал от болезни. Там, где раньше должен был находиться левый глаз, теперь располагалась мясистая пещера, сморщенная, розово-красная, в ходе времени ставшая просто ужасной. Вообще вся левая половина физиономии, пусть из-за наполовину парализованных мышц мордочки, сильно одрябла. Но это ничего не значило. Мне было ясно, что следует быть крайне осторожным.

После того как он, не показывая волнения, изучил меня, то, к моему удивлению, опять отвернулся и устремил свой взгляд в сад.

Вежливо — я умею быть воспитанным — я решился сам представиться этому достойному всякой жалости незнакомцу в надежде подробнее выведать у него детали о моем новом пристанище.

Я спрыгнул с подоконника на балкон и оттуда на террасу. Медленно, с деланно озорной манерой подошел к нему так, словно мы еще в песочнице разодрали друг другу глаза. Все это он принял к сведению с королевским равнодушием и не прервал ни на секунду свою садовую медитацию, чтобы удостоить меня взглядом. Потом я встал рядом с ним и рискнул бросить взгляд в сторону. Поблизости впечатление, которое он произвел на меня издалека, усиливалось, скажем, в тридцать четыре раза. По сравнению с этим истерзанным созданием сам Квазимодо имел реальные шансы заняться модельным бизнесом. В довершение всего моим глазам, и без того пораженным кошмарным зрелищем, пришлось увидеть, что его правая передняя лапа искалечена. Он же переносил свое тотальное уродство, казалось, со стоическим спокойствием, так, словно это был всего лишь сенной насморк. Очевидно, разнообразные деформации сказались и на его мозгу, потому что, хотя я сидел рядом с ним примерно около минуты, незнакомец ни разу не взглянул на меня и только упрямо смотрел вниз. Суперкруто! Тогда я оказал ему любезность — наклонил свою главу и попытался найти в саду то место, которое так привлекало внимание моего соседа.