Хусейн Байкара неуверенно заговорил о пользе народа и государства. Видя, что Навои этим не удовлетворяется, он весьма гуманно и неопределенно упомянул о каких-то других целях.

— Надо было сразу говорить откровенно, — сказал Навоя с насмешливой улыбкой. — Ведь я вижу ваши пели так же ясно, как огонь в фонаре. Если я не ошибаюсь, вы хотите удалить меня из столицы, чтобы открыть дорогу некоторым другим лицам? Не знаю, насколько это решение правильно. Если оно окажется полезным для народа и государства, ваш покорный слуга будет рад. Боюсь, однако, что это приведет к плохим последствиям.

Хусейн Байкара молчал. Лицо его нервно подергивалось. Он чувствовал себя неловко — его тайные намерения оказались разгаданными. Отбросив недомолвки, он прямо указал теперь на необходимость принять меры, чтобы удовлетворить желание нескольких вельмож государства и пополнить казну.

— Подле вас есть беки и военачальники с возвышенными помыслами, есть благородные, знающие дело слуги, — продолжал Навои, — но есть и такие люди, которые стремятся, подобно смертоносному вихрю, сорвать цветы с дерева государства. Все они устремили взоры на города и области; сердца их полны не любовью и преданностью народу, а страстью к золоту и серебру. Им недостаточно шитой золотом одежды, золотой и серебряной посуды — им нужно, чтобы и подковы на сапогах у них тоже были из золота. Деньги нужны государству, как кровь телу. Но если с одной стороны вкладывать, а с другой разбрасывать деньги, казны не наполнишь. Надо уметь быть щедрым, как Хатам Тайский, но ветер, срывающий листья с дерева, не следует принимать за Хатама. Облако, которое поливает дождем не высохший сад, а высокую гору, нельзя считать щедрым. Сокровища следует расходовать прежде всего на благо народа. Когда урожай наполнит амбар земледельца, ваша казна тоже наполнится золотом. Всякому ясно, что наполнять казну иным способом — неразумно.

Хусейн Байкара выслушал Навои спокойно и равнодушно. Потом, потирая обеими руками болевшую поясницу, он медленно поднялся. Навои тоже встал.

— Я счел необходимым послать вас в Астрабад, — сказал султан, повысив голос. — Не ищите отговорок, я не изменю своего решения.

— Не изгоняйте меня из Герата, позвольте мне жить в обществе моих книг и друзей. Я много раз заявлял вашему величеству, что не жажду никаких официальных должностей. Может быть, — вы это припомните?

— Другого выхода нет, — покачивая головой, сказал Хусейн Байкара.

— Хорошо, я готов поднять на свои плечи какую угодно гору несправедливости, — смело и резко сказал Навоя. — Но пусть эти низкие люди знают, что где бы я ни был, я буду защищать народ и постараюсь сломать меч, занесенный над его головой.

Хусейн Байкара помолчал. Затем он холодно простился с Навои и вышел в соседнюю комнату. Навои, волнуясь, прошел в прихожую. Бывший нукер поэта, а теперь ишик-ага Баба-Али поджидал его там.

— Господин, что за беда случилась? — тревожно прошептал он. — Неужели такой негодяй, как парваначи Маджд-ад-дин, возьмет в руки поводья власти и всем нам придется ему кланяться, как первому лицу мосле султана?

Навои положил руку на плечо старого Баба-Али и Ласково принялся утешать его. Потом он направился на айван с сорока колоннами. Там находились чиновники, большей частью тайные и явные враги поэта.

Уверенность поэта в своей правоте придала спокойную твердость его шагам. Враги его, несколько смущенные, прикидывались ничего не подозревающими. Поэт почувствовал отвращение..

Из соседней комнаты вышел парваначи. Надменно кинув назад голову, увенчанную большой чалмой, он кинул присутствующих высокомерным взглядом. Увидев Навои, Маджд-ад-дин изменился в лице. Он подошел к поэту и с притворной любезностью сказал:

— У хакана важное совещание. Вы в нем не участвуете?

— Нет, — ответил поэт.

— Каково ваше настроение, высокий господин? — Мое сердце всегда склонно к хорошему настроению, но сегодня моя радость достигла предела. — Почему? — спросил Маджд-ад-дин изменившимся голосом в украдкой взглянул на своих друзей.

Навои с улыбкой посмотрел на парваначи, насмешливо подняв брови. Ему вспомнились строки стихов:

Однако он выразил эту мысль иными словами:

— Я радуюсь тому, что господь скоро избавит меня от тяжелой необходимости видеть лица некоторых неприятных людей.

Маджд-ад-дин побледнел. Друзья его безмолвно отступили назад. Отвечать было поздно: Навои уже спокойно спускался с айвана по ступенькам лестницы.

Когда поэт вернулся домой, его обступила толпа мирабов. [98] Им было поручено провести воду на пустынные земли, лежащие между Чешме-и-Махиян и Мешхедом. Навои, решив осуществить это дело на собственные средства, пригласил их сегодня на совещание.

Знатоки орошения — эти простые люди — спешили высказать свои мысли. Поэт остро ощутил все неудобство своего положения.

Чтобы провести это дело в жизнь, ему необходимо было лично наблюдать за его выполнением. А теперь приходилось не сегодня-завтра отправиться изгнанником в Астрабад. Какие неожиданности готовит ему судьба?

Пригласив всех в комнату, Алишер приказал подать дастархан и за едой повел беседу. Мирабы с увлечением высказывали свои мысли, спорили между собой. Разгорелась оживленная дискуссия о том, какой ширины и глубины должен был быть канал, как изменить его направление в соответствии со строением почвы, как укрепить края канала. Поэт, который давно интересовался орошением земель и приобрел много сведений в этой области, внимательно выслушивал всякое соображение. По некоторым спорным вопросам он высказывал свое мнение, изумляя опытных мирабов своими познаниями. В заключение Навои сказал: