— Почему ты сюда приехал? Когда выехал из Герата? Скажи, как наши дела на берегу Индживя?

Простота и приветливость великого поэта придал смелости Арсланкулу. Он подробно рассказал Навоя я обложения дел на постройках. Пожаловался на Мира-Наккаша. Навои внимательно слушал. Ему нравилась простая речь Арсланкула, его прямота и при родный ум..

Собравшись с духом, Арсланкул заговорил цели своего приезда.

— Господин, мне хотелось как следует поработать с Мираком Наккашем на берегу Инджиля, но мне на голову свалилась беда, и я пришел поклоном к вам.

— Какая беда? — тотчас же заинтересовался Навои. С глубоким волнением в голосе Арсланкул рассказал обо всем, с начала до конца. Не утаил ничего, даже с луча я с гадалкой.

— Вся моя надежда на вас. Не пожалейте для несчастного милости, на которую вы так щедры, — ска-вал он наконец и, вынув из-за пазухи письмо, написанное Султанмурадом, протянул его поэту.

Навои поднес письмо к свету и прочитал его, потом спросил о здоровье ученого. Услышав, что Султанмурад связан с Арсланкулом искренней дружбой, он от души обрадовался. Потом пожелал узнать побольше подробностей о любви Арсланкула и Дильдор, об их жизни в кишлаке. Теперь Арсланкул разговаривал с Навои не стесняясь, словно со своим лучшим другом. Горя желанием услышать из его уст слово надежды, он воскликнул:

— Господин, есть ли возможность спасти несчастную? Или…

Не в силах, продолжать, он "замолчал и опустил глаза.

— Потерпи, джигит, — печально и серьезно сказал Навои. — Хотя жестокость и насилие перешли а нашей стране все пределы, искренняя любовь не должна страдать. Кто осмелился похитить дочь народа и превратить ее в рабыню? Раз уж ты посетил нас, мы постараемся найти лекарство от твоей болезни. Вероятно, мы доложим об этом государю. Твоя возлюбленная совершила слишком смелый поступок. Но самопожертвование в любви — великая добродетель. Ею можно оправдать действия твоей милой. Правда, для того чтобы найти для нее законное оправдание, надо немного подумать.

Арсланкул, радостный, взволнованный поднялся и попросил разрешения удалиться.

— Хорошо, отдохни, пусть тебе дадут поесть! Юноша в темноте ощупью отыскал своего коня. Потрепав его по спине, он задал ему корму, потом присоединился к нукерам, которые кучками сидели у зажженных костров и разговаривали. Арсланкул с большим аппетитом поел с ними шавли — рисовой каши с мясом, крепкими зубами основательно обглодал кости. В сумерках, когда шум в лагере стал стихать, он отправился в шатер нукеров, завернулся в свой чапан и заснул.

Утром Арсланкул долго был занят уходом за своим конем — напоил его, почистил, задал ему корму. В полдень ему сказали, что его зовет Навои. Не чувствуя под собой ног, юноша помчался в шатер. Алишер, закутанный в синий халат, сидел на том же самом месте, что и накануне. Около него лежали гиджак и тамбур.

— Твое желание исполнилось, джигит, — радостно сообщил Навои. — Вот приказ: лети быстрее ветра и передай его беку, начальнику крепости. Будь счастлив со своей милой узницей. Передай ей от нас привет. — При последних словах в глазах поэта засветилась добродушная улыбка.

Арсланкул осторожно положил бумагу за пазуху. С глазами, полными слез, дрожа от радости, он поблагодарил поэта.

— Мы только исполнили наш долг. Ваша радость для нас — великая награда, — сказал Навои, провожая юношу.

Арсланкул побежал к коню. Проворно приладил седло и узду. Он с тревогой подумал, что ему нечем кормить коня в дороге. Денег у него осталось мало. Подладившись к нукерам и конюхам, он набил полную торбу ячменем, вскочил на своего рыжего и быстро двинулся в путь.

После отъезда Арсланкула для Султанмурада с Зейн-ад-дином наступили тревожные дни. Приходилось быть настороже.:, на слова и обещания тюремщиков трудно было полагаться. Дня через два опасность усилилась. В Герате стали распространяться тревожные слухи: «Беглой рабыне вдуют в рот воздух, и ее разорвет», «Ее повесят и сдерут с нее кожу», «Ее перепилят пилой пополам, как бревно»… — рассказывали друг другу гератцы. К этому нельзя было спокойно относиться: за слухами чувствовалась черная кровожадная тень Туганбека.

Товарищи Арсланкула с утра до ночи бродили вокруг тюрьмы. Зейн-ад-дин уговаривал друга пойти к Туганбеку и просить его помощи. Султанмурад не хотел и слышать об этом.

— Брось, друг мой, видеть я его не могу. Его уши как будто налиты свинцом — они совершенно глухи к словам правды.

— Знаю. Я сам его ненавижу, — отвечал Зейн-ад-дин. — Но что делать? Мы вынуждены обратиться к нему, даже умолять его. Пойди к нему ты. Напомни о старом знакомстве. Мне кажется, он когда-то относился к тебе с уважением. Я помню, он говорил: «Султанмурад даже выше государей. У него в голове собраны сокровища всех государей мира».