Вера в «Мэм» со стороны папаши Рамли была для меня загадкой, но я просто принял ее за факт. Я видел, как он готовил новую порцию по секретному рецепту, автором которого сам и являлся. Он возился с «Мэм» осторожно, многообещающего блестящими глазами и распушенным хвостом — как физик Былых Времен с бомбой новой конструкции. А потом он обязательно пробовал сам. В рецепте присутствовало много чего — мокрицы, хрен, жгучий перец, ликер из сырого зерна, смола, мараван, моча гремучей змеи, куриный желчный пузырь и еще около дюжины более загадочных трав и частей животных, обычно включая и яички козла. Этот последний ингредиент достать было трудно, разве что мы случайно оказывались в нужное время на нужной ферме, и папаша признавал, что без них можно и обойтись, но говорил, что они придавали «Мэм» тот отличительный Привкус, к которому он был неравнодушен. Привкус был важен. Конечно, папаша Рамли стал бы пить ее как с Привкусом, так и без него, и для олухов, наверное, это было не суть важно, поскольку уже первый глоток был рассчитан на то, чтобы олух напрочь забыл о пытливости своего ума… и все же, если вы были знатоком, Привкус имел значение. А еще папаша Рамли любил обсуждать урожаи. Я так и не поднялся до его уровня. Я замечал только максимальные отклонения: при плохом урожае «Мэм Спинктон» была способна лишь заполнить смрадом здание Городского Совета, но в свои лучшие годы вполне могла очистить поле в десяток акров от всего движущегося, включая и мулов.

Тем утром в Хамбер-Тауне, когда папаша Рамли закруглился со своей трепотней и почти начал торговать бутылочками, а Том Блэйн принялся собирать монеты, вдруг откуда ни возьмись появился, сопя и постанывая, древний старикашка, пробирающийся через толпу с прижатой к груди рукой, с длинным тощим лицом, сморщенным в самом неистовом выражении горя, так что мне пришлось дважды вытаращить на него глаза, прежде чем я узнал в этом воплощении несчастья физиономию своего па, Сэма Лумиса, притворяющегося так, как я никогда раньше не видел.

— Эй вы! Вы говорите об исцелении? Я иду к вам, но у меня нет никакой надежды, никакой, потому что моя болезнь вызвана жизнью во грехе. Ах, Господи, Господи, прости жалкого ужасного старика и позволь ему умереть, пожалуйста!

— Эй, дружище! — ответил папаша Рамли. — Господь прощает множество грешников. Выйди и расскажи о своем горе!

Он слегка встревожился. Он сказал нам потом, что не был уверен, видел ли Сэма возле ограды рядом со мной.

А Сэм, этот старый пройдоха — мой па, помните? — продолжал:

— Молите Его вечно, но позвольте мне скинуть с плеч свою ношу!

— Пусть несчастный страдалец подойдет ко мне, добрые люди, он болен, я вижу это. Освободите место, пожалуйста!

Добрые люди послушались, возможно, даже из жалости, потому что в облике Сэма было что-то трогательное. Он выглядел почти конченным — кашлял, шатался, блевал у задка вагона и позволил Тому Блэйну поддержать себя. Если бы он тогда, в самом начале, не покачал головой, я бы мог сломя голову помчаться к нему и испортить всю затею.

— На меня находит внезапно, — сказал он, чтобы убедить любых сомневающихся, которые могли заметить его рядом со мной, здорового и крепкого, как бык. — Слишком внезапно! — и отвернувшись от толпы, он подмигнул папаше Рамли.

После этого вы бы решили, что они проделывали такие штуки годами. Я прошептал в ближайшее ко мне ухо, которое оказалось ухом Минны Селиг:

— Это мой па.

— Да? Я видела вас вместе.

А Бонни сказала:

— Каков засранец!

Я чуть не раздулся от гордости.

Папаша Рамли склонился над ним с нежной ангельской улыбкой. Его голос был точно выливающийся из кувшина сироп:

— Не отчаивайся, парень, и думай о райском блаженстве, которое ждет раскаявшегося грешника. Где у тебя болит?

— Ох, грудь крутит и зигзагообразно мертвеет.

— Да, да. Болит, когда дышишь?

— О Боже, именно так!

— Ага… Я могу читать в людских сердцах, сэр, и вот что я скажу тебе об этом грехе. Он уже почти смыт раскаянием, и все что тебе надо — вылечить боль в груди, чтобы прямой дорогой направиться к святому духу… Только осторожно, разумеется.

Том Блэйн был тут как тут с бутылочкой «Мэм Спинктон», со счастливым видом и деревянной ложкой. Я никогда не мог понять, почему с кленовой деревяшкой ничего не происходит — ведь «Мэм» жгла будь здоров! Однако ничего поделать с этим не могу, мне остается только рассказывать историю так, как она происходила. Черт меня подери, если два старых обормота не устроили разговоры еще на добрых пять минут, а Том так и держал ложку, прежде чем Сэм позволил уговорить себя немного отхлебнуть. Я думаю, они явно испытывали судьбу: если бы старая дама разъела ложку, пока они болтали, толпа бы линчевала всех нас.

Наконец, Сэм принял микстуру, и несколько секунд все было довольно тихо. Впрочем, поначалу и не почувствуешь ничего, кроме ощущения, что наступил конец света. Сэм, конечно, вырос на ликере из сырого зерна, жареной еде и религии… но все равно, я не верю, что жизнь человека может подготовить его к «Мэм Спинктон». Сэм проглотил ее…

Когда черты его лица снова превратились в единое целое и он опять стал похож на самого себя, мне показалось, что я расслышал его бормотание:

— Это случилось со мной!