Седовласая женщина на ступеньках фургона привлекла мое внимание почти так же сильно, как и девушки. Причиной тому, мне кажется, было ее спокойствие. Она закончила утреннюю работу и наслаждалась ленивым отдыхом, но это было нечто большее, чем просто ленивый отдых. Она распространяла вокруг себя спокойствие, как другие люди могут распространять атмосферу беспокойства, страсти или еще чего-нибудь. После того, как я немного узнал эту даму — двумя годами позже, когда мне было уже шестнадцать, — мамочка Лора заметила, что ровное расположение духа было отчасти результатом ее профессии. Она была предсказательницей.

— Не станешь ведь, — говорила она, — предсказывать этим олухам что-то ужасное. Это плохо для бизнеса, даже если бы они могли принять такое предсказание, а они не могут. Однако внутри меня живет тяга к истине, Дэви, такая же, как у твоего отца. Так что, пока я выкладываю сладенькие пророчества, чтобы осчастливить олухов и отправить их прочь с мыслью о собственной значимости, я в то же самое время думаю о настоящих событиях, которые, скорее всего, произойдут с ними — да и со мной, милосердный ветер! — на пути к смерти. Это успокаивает, Дэви. Что толку обращать внимание на мелкие происшествия — я имею в виду десять миллионов каждодневных похожестей, которые через некоторое время оставляют тебя выветренным, точно старую скалу. После таких мыслей я очищена и умиротворена, хочу быть милой с людьми и в большинстве случаев сохраняю спокойствие. Философия, вот что это такое, Дэви… Нет, в нашей бродячей жизни есть еще одно преимущество… правда, я предсказываю тебе, что оно не продлится всю твою жизнь — у тебя запутанное будущее, любовь, старой женщине и не разобраться… Так вот, это преимущество заключается в том, что женщина в моем возрасте может позволить себе чуток философии, чего не может себе позволить женщина, которая тянет на себе дом и пытается определить, куда ушла романтика юности и что за чертовщина тревожит ее молоденьких дочек…

Она распространяла вокруг себя спокойствие и в то самое первое утро, когда я увидел ее курящей трубку и разглядывающей всех, кто попадал в поле ее зрения.

Я заерзал на изгороди и спросил:

— Сэм, только честно… Я хорошо играю на горне?

— Все, что я могу делать с музыкой — это любить ее. Даже петь не умею. Ты дуешь в него, и мне это нравится.

— «Зеленые рукава» нравятся?

У девушки с мандолиной все время спадал на глаза непокорный каштановый локон… а у девушки с банджо были большие полные губы, которые сразу же придавали мыслям определенное направление… Ну, раз я написал здесь слово «мыслям», то вычеркивать его не буду… Девушка с мандолиной все еще бренчала, но теперь они в основном перешептывались и хихикали, и у меня появилось впечатление, что мне перемывают косточки.

— Да, «Зеленые рукава» получаются неплохо, — сказал Сэм. — Бродяги… ну, они — вспыльчивые люди, ты, наверное, слышал такие разговоры. Они верные, умные и храбрые. Народ говорит, что они всегда готовы к драке, но никогда не начнут ее первыми. Они ездят на своих повозках в такие места, в которые никогда не направится ни один обычный караван, и я слышал, что цорой бандиты отбирают вещи у Бродяг, но я никогда не слышал, чтобы бандиты отобрали у них самое лучшее. У каждого главы Бродяг есть серебряный знак, который помогает им проходить через все границы стран безо всякого шума. Ты знал об этом?

— Нет. А что, это правда? Эх, если бы мы были с этими людьми, то смогли бы пойти прямиком в Леваннон, и нам бы не пришлось красть лодку и бегать от таможенников? Он поймал мою ладонь и немного потряс меня.

— Джексон, ты обдумываешь, не украсть ли судно, чтобы переплыть Гудзоново море и все такое прочее?

— Ох, — сказал я. — Может быть, я и обдумывал все такое прочее, но не слишком много. Но ведь правда, Сэм? Они могли бы перевести нас через границу, если бы захотели?

— Они не станут заниматься контрабандой — иначе вмиг лишатся своих знаков. Я слышал, что они никогда так не делают.

— Но, может быть, они возьмут нас к себе в табор? Он посерьезнел и отпустил мою руку:

— Может, и возьмут… во всяком случае, тебя. У тебя этот музыкальный инструмент и все такое.

— Ну и черт с ними тогда! Я не пойду, если ты не пойдешь. Он расставил свои большие руки, опершись на забор, как никогда спокойный и задумчивый. Его глаза явно изучали всех Бродяг, которые находились на виду. Один из фургонов стоял так, что его открытый задок был обращен к забору, около которого хихикали девушки. В фургоне стояли несколько больших ящиков. Это могла быть торговая повозка, я знал это по Скоару — днем они устроят здесь базар, будут торговать снадобьями от всех болезней и всяким прочим хламом, часть из которого вовсе и не хлам: я купил свой катскильский нож у одного из Бродяг… Еще одна повозка, крытая, стояла передом к огороженной веревками площадке; на этом месте будет театр.

— В таком случае, — сказал Сэм, и я почувствовал, что он сейчас почти столь же счастлив, сколь мы были счастливы совсем недавно, в Ист-Перкунсвиле, — в таком случае, думаю, ты можешь попытаться, Джексон, ибо, думаю, я достаточно ясно вижу путь, по которому собираюсь идти.

— Что у тебя на уме?

— Ужасные мысли, Джексон, все время… Если я хочу пробиться, проползти или прошмыгнуть куда-нибудь, где меня не ждут, я обычно так и поступаю. Погоди капельку.

Я чуть было не перебрался через изгородь, но тут рядом с фургоном, где сидела седовласая женщина, появился еще один человек, наклонился к ней и что-то зарокотал.

Он был достаточно худощавым и ниже Сэма ростом, но ухитрялся выглядеть крупным и высоким — отчасти благодаря черной косматой бороде, которая доходила ему до середины груди. Черный колтун на голове размерами и ухоженностью мало отличался от бороды — его явно не стригли уже месяца два или три, — но я заметил, что у этого типа есть и свои слабости: так, коричневая рубаха и белая набедренная повязка были, без сомнения, выстиранными и свежими, а волосатые ноги оказались обутыми в пару мокасин из лосиной шкуры. Чудеснее обуви мне в жизни видеть не приходилось, поскольку мокасины были с позолоченными украшениями в виде обнаженных женских фигурок, и те позы которые принимали эти золотые девушки, когда он просто шевелил пальцами ног, заставили бы учащенно забиться сердце самой запыленной египетской мумии, даже женатой…