— Господь защищает свою паству, аллилуйя. У того, из Кингстона, пещера была так себе. Он держал в ней коз.

— А он не подпахивал? — спросил Сэм.

— Немного, — сказал Джед. — Это же отшельник, он не должен, служа Господу, обращать внимание на определенные вещи.

Все получалось хорошо, только черт с ним, с его отшельником, я должен был заинтересовать их собой.

— Этот был ужасно старым и странным. Когда я в первый раз увидел его, он так напугал меня, что я чуть не наступил на здоровенную гремучую змею. Но он увидел ее, велел мне не двигаться, изобразил знак колеса, и — опля!

— Что — опля? — спросил Сэм.

— Ну, я хотел сказать, что она — опля! — уползла прочь, ничего мне не сделав. Старый отшельник сказал, что это было олицетворение, что змея представляла собой сквернословие — мой самый большой недостаток, — чего он никак не мог знать, потому что при нем я совсем не сквернословил, уж можете мне поверить.

Джеда зацепило, как я и хотел.

— Хвала Господу, именно так эти вещи и происходят! Ты пришел туда, ты должен был встретить этого святого человека… Продолжай, сын мой!

— Ну… Он не просто был старым, он умирал.

— Ну надо же! — сказала Вайлет. — Бедный старый ублю… бедный старый отшельник!

— Да. Он выглядел таким спокойным, что я никогда бы не догадался, но он сам сказал мне. Он сказал: «Я собираюсь уйти в мир иной, Дэви-мальчик»… да-да, в том-то и дело, он знал мое имя, а я не говорил ему. Я был поражен, правда. Полагаю, это было второе олицетворение.

— Я тоже полагаю, что это было олицетворение. Давай дальше, Дэви!

— Ну, он сказал, что я первый, кого он видит за долгое время и кто был добр к нему, только вот черт… то есть, я хотел сказать, Боже мой, я ничего не сделал, только остановился и выслушал его. Он велел мне копать под тем навесом, показал — где, взять то, что я найду, и хранить это всю жизнь. Сказал, что это реликт из Былых Времен и что все мои грехи замолены, потому что он сделал это сам.

Помню, под конец я испугался размеров собственного вранья, так что мой голос задрожал. Джед и Вайлет приписали эту дрожь благоговению — если между враньем и благоговением есть какая-нибудь разница…

— Старый отшельник сказал, что Господь привел меня к этой штуковине из Былых Времен с условием, что я перестану сквернословить и так далее.

— Благослови его имя, Господи! И к нам тебя тоже привела Рука Всевышнего, чтобы мы помогли тебе перестать сквернословить. А что случилось потом?

Потом он… умер.

— Ты действительно присутствовал при этом святом преставлении?

— Да. Он благословил меня, снова сказал, где копать, а потом умер — прямо у меня на руках. — Я глянул в чащу, серьезный и смелый, и сглотнул. В конце концов, я в первый раз убивал отшельника. — Так что… так что я руками вырыл могилу для него, и… — я замолчал, внезапно почувствовав себя плохо, вспомнив дождь и то, что произошло на самом деле.

Но очень скоро — нашему мозгу в таких делах иногда совершенно не требуется время — я почувствовал, что тот солдат (который жил только во мне и нигде больше) был бы рад посмеяться вместе со мной над этим дурацким отшельником. Так что я смог продолжить почти без паузы:

— …и взял то, что нашел там, и ушел, вот и все.

Потом я показал им мой горн, но не осмелился сыграть на нем в такой близости от дороги. Джед и Вайлет испытывали слишком благоговейный трепет, чтобы отважиться дотронуться до него, но Сэм взял горн в руки и промолвил:

— Молодой человек мог бы и сыграть на нем. Позже, когда мы уселись за еду, я спросил:

— Среди людей, что участвовали в утреннем бою, я видел парня, что-то около семнадцати, темные волосы, серые глаза, ужасно вежливый… Вы не помните такого?

— Таких там было десятка два, — сказал Сэм, и Джед пробормотал что-то похожее. — Не знаешь, как его звали?

— Нет. Я нашел его уже после того, как бой закончился, и мы немного поговорили. Я ничем не смог ему помочь.

— Он был тяжело ранен? — спросила Вайлет. — Умер?

— Да. И я так и не узнал его имени.

— Он умер при Церкви? — спросил Джед.

— Мы не говорили о религии.

Джед погрустнел и выглядел потрясенным; я не сразу понял, в чем дело.

— Я так и не узнал его имени.

— Джексон, — бросил Сэм и протянул мне еще один кусок оленины.

Больше он не сказал ничего, потому что это могло бы потребовать от меня ответа. Позже, когда настала ночь и мы с Сэмом охраняли лагерь, я понял, что имел в виду Джед, задавая свой вопрос, и все, чему учили меня в детстве, всколыхнулось во мне темным бременем.

Верующий, принадлежащий к Святой Мурканской Церкви, перед смертью должен сделать то, что священники именуют исповедью, если он может говорить — или навеки отправится в ад. А если он забудет из-за боли или недуга, присутствующие должны напомнить ему. Меня этому учили, как и всех детей. Почему же мне и в голову это не пришло, когда умирал молодой солдат?