— Хорошо подумай, девица. Стоит ли? Чай не знаешь ты, кто перед тобой?

— Он спас меня от чудища. В долгу я перед ним, а долг платежом красен.

Батюшка и его дружинники наверняка посмеялись бы над словами таковыми. Да и многие прочие — тоже. Однако потому некоторых людей и не любят. Буян же встряхнул гривой, подошел к Кощегу и ноги приклонил, чтобы удобнее того было на холке устроить. Прибыл на зов конь без седла и узды, как и положено: вольным словно ветер в поле.

— А моего клячи не дозваться, — прошептал Кощег, на миг приходя в себя, обнял конские бока ногами, зарылся пальцами и лицом в гриву да умолк.

— И ты садись, девица, — велел Буян, — обоих вывезу.

Уговаривать не пришлось. Села Злата на широкую конскую спину, устроилась поудобнее и сама не заметила, как оказалась у знакомого частокола с конскими черепами. Бабушка Ягафья табун коней держала, а кони ведь настоящие друзья верные, не предадут и помогут и в жизни, и в посмертии. Нынче черепа ночью двор освещали, а случись нужда, отгоняли нечисть.

Ягафья из избы выскочила, заохала, помогла раненного с Буяна снять и в дом оттащить. Конь заржал на прощание, да и исчез, как его и не было.

— О-хо-хох, — причитала Ягафья все время, что Кощега на лавке укладывала, голову его на додушку водружала, а мокрую тряпицу — на лоб. — Я как узнала, что ты к Кощею побежала, испереживалася аж спать плохо стала. Хотела же явиться посмотреть, чего сестры твои выдумали, тебя предупредить да передать кое-что заветное.

— Ну видишь, как сложилось, бабушка, — отвечала Злата. — Сами к тебе явились.

— Да уж вижу, — проворчала Ягафья. — Ладно, оставляй его и топай. Так и быть, присмотрю.

Злата покачала головой.

— Да ты хоть знаешь, кто у меня на лавке лежит и едва дышит?!

— Знаю, бабушка, — сказала Злата уверенно. — Он к зачарованному озеру провести меня обещался. А без него… — она отвела взгляд, — боюсь, сгину по дороге. Встречается по пути вовсе не то, к чему вы меня с Вольхом готовили.

Ягафья поворчала, губами пожевала.

— Чудны дела на свете творятся, — пробормотала она. — А чего через болото по гати не пошла? Там тропка хожая. Нечасто, но…

— Не вышло бы. Частью гать под воду ушла, частью сгнила. Я о том точно знаю.

— Вот же болотник-паскудник, — Ягафья ударила ладонями себя по коленям. Аж скрип раздался. — Обещал же держать путь в целости. Да ты не кручинься, внученька. Выходим мы этого непутевого. Чай какая-нибудь ырга когтем полоснула.

— Хуже, — Злата тяжело вздохнула. — Я сама. Думала, он на меня напасть хочет… а он. Сам же защищал меня до последнего. Упал, только чудище одолев.

Глаза защипали. Злата зажмурилась, но слезы покатились все равно, расчерчивая дорожками щеки.

— Я так виновата перед ним…

— Ничего-ничего, — Ягафья обняла ее за плечи. — Эх ты, дите неразумное. Ну ничего-ничего, чай молод и силен, а ты ему не голову с плеч снесла — выздоровеет.

Злата всхлипнула и начала рассказывать, ничего не утаивая.

— Ты вот сейчас умойся, успокойся, — велела Ягафья, — а я пока молодца твоего раздену и в баню отволоку. Тебе на такое смотреть не к лицу, мы же с домовым и банником сами управимся, не впервой чай.

— Хорошо, бабушка.

— Иди-иди. Чай не забыла, где светлица твоя расположена.

— На чердаке.

— На чердаке, — передразнила Ягафья, — беги ужо.

Злата полезла на чердак. Здесь все осталось по-старому. Вот сундук, постель, лоскутным одеялом укрытая, додуха на лебяжьем пуху. Поначалу она хотела просто тихо посидеть некоторое время, дождаться, когда позовут или самой выйти. Однако слишком умаялась от ночи бессонной, похода тревожного, встречи с чудищем и всего, что опосля случилось. Решила она прилечь на минуточку, а глаза сами собой закрылись.

Проспала Злата до самой ночи, очнувшись в единый миг, словно кто за плечо тронул, нашла на сундуке молока крынку да пирожки, утолила голод, а опосля решила поглядеть что да как.

Кощег лежал на той же лавке, одеялами укрытый, перевязанный. Пусть и бледный, но выглядел гораздо лучше. А что особенно радовало, находился в сознании. Напала в этот момент на Злату робость, думала уж вернуться к себе. Утро вечера ведь мудренее. Вот только Кощег первым ее увидел и заговорил:

— Доброй ночи, душа-девица.

Злата вмиг с лестницы сбежала, остановилась, молодца разглядывая. За окнами темно было, только лучина ее отгоняла да уголья в печи.

— И тебе.

В неверном свете и из-за болезни черты его лица еще сильнее заострились, тени под глазами стояли, а сами глаза словно светились. Седые пряди черными казались, лоб облепили завившись.