И женщина, которой выпало слишком много испытаний, Ирина Павловна Сафарова, не сидела бы сейчас, окаменев от горя, без слез, без слов, в кабине за моей спиной.

Да, неразрешенная задача долго зудела бы в моем мозгу… но мало ли там всякого зудит?

Джейсон Тру, продувная бестия и провокатор, мог бы утереться.

Но!

Ты там, наверху, на одной из затерянных и никому не нужных планет, я к тебе сейчас обращаюсь.

Ты меня слышишь?

Я не знаю, что ты такое. Не знаю твоих целей. Не знаю, разумен ли ты или только несешь печать разума, породившего тебя. Может быть, ты бог. Может быть, очень хороший копировальный автомат. Может быть, холодный экспериментатор или добрая душа, в меру своего разумения исправившая чужую смертельную оплошность. Мне это по большому счету безразлично.

Я не жду от тебя действий, призванных раскрыть твое предназначение. Не требую от тебя подать сигнал о понимании, не требую от тебя ничего.

Если ты меня слышишь.

Я не прошу. Кто я такой, чтобы просить или требовать?.. Но я надеюсь.

Просто сделай это еще раз».

Кратов отряхнул пальцы от каменного праха и выпрямился во весь рост.

– Возвращаемся, – сказал он.

– Куда? – спросил Феликс Грин.

– К дому Сафаровых.

– От него остались одни руины, – осторожно заметил Белоцветов.

Кратов не ответил. С трудом ступая на поврежденную ногу, вскарабкался в кабину гравитра и сел рядом с Ириной Павловной.

– Возвращаемся, – повторил он упрямо.

Виктор Сафаров сидел на пороге дома, привалившись к чудом устоявшему дверному косяку. Глаза его были закрыты. Часть передней стены кое-как держалась, подпираемая просевшей крышей. Над раскатившимися бревнами курился парок. На коленях Виктора печально скукожился, упрятав старческое личико в крылья, нетопырь-сурьяшастру.

Заслышав шум, Виктор открыл глаза.

– Консул, – сказал он бесцветным голосом.

– Я здесь, – откликнулся Кратов. – Все в порядке. С возвращением, Виктор.

– Ты ведь мне объяснишь?.. – спросил Сафаров со слабой надеждой.

– Вот теперь определенно нет, – вздохнул Кратов.

Пошатываясь – ноги налились каменной тяжестью, отказывались идти, – он вернулся в кабину. Он был совершенно вымотан за два сумасшедших дня и разделявшую их бессонную ночь. Выжат, как лимон, – осталась лишь кожура, а сок давно выпили все, кому не лень. Повалился в кресло рядом с безмолвной Ириной Павловной.

– Я сейчас усну, – промолвил Кратов, с трудом разлепляя непослушные губы. – А вы идите скорее к Виктору. Он ждет.

Женщина вздрогнула, словно ее обожгли эти слова. Подняла голову.

– Я не понимаю, – произнесла она без выражения. – Что вы сказали, Костя?

– Виктор ждет, – повторил он из последних сил. – Виктор вернулся и ждет вас дома.

– Виктор вернулся, – механически повторила Ирина Павловна.

– Пустяки, – бормотал Кратов уже во сне. – Разум добр. Во всех своих проявлениях. Иначе это не разум, а дрянь собачья. Только бы достучаться, быть услышанным… и самому услышать… Виктор теперь, наверное, бессмертен… всем нужно к этому привыкнуть… но никто этого не знает наверняка… все равно нужно жить, как в последний раз…

…Мама сидела у распахнутого окна, перебирая в миске дочерна спелые вишни на варенье и бережно отгоняя ладошкой пчел. Толстые, отъевшиеся за лето пчелы нагло рвались на сладкое. У мамы были гладко зачесанные назад темно-русые волосы с приметной незакрашенной сединой и умиротворенное иконописное лицо. На ней было синее в горошек домашнее платье с пятнами сока на подоле. Все, как в последнюю встречу. «Мама, – позвал Кратов, – ты бы хотела, чтобы я стал бессмертным?» – «Зачем тебе это, Костик?» – «Понимаешь, мама… На эту вселенную одной жизни – мало. Я бы хотел облететь все звезды, все миры, увидеть их, понять, научиться у них всему… Если я однажды родился на свет, то в этом был какой-то большой смысл. Глупо, обидно и недостойно уходить, ничего не успев, не увидев и не узнав даже миллиардной доли того, что следует увидеть и узнать…» – «А потом?» – «Потом я вернулся бы к тебе!» – «Но ведь я-то не бессмертна…» – «Почему, мама?!»

Чужой корабль прибыл на Амриту ранним утром. Ничего в нем не было необычного, что могло бы выделить его из числа посудин, мотающихся по Галактике из конца в конец. Та же металлокерамическая броня, те же обводы, те же гравигенные секции в центральной части обтекаемого, как огурец, корпуса. И, как единственное отличие, непонятные вычеканенные знаки вдоль правого борта, от носа до кормы.

– Не скажу, что мне нравится происходящее… – начал было Элмер Э. Татор, но был остановлен на полуслове.

– Никаких поводов для беспокойства, Эл, – промолвил Кратов. – Это ожидаемое событие. Я даже несколько удивлен затянувшейся прелюдией. И я очень скоро вернусь на то самое место, где сейчас стою.

– Да, я помню, – иронически заметил Татор. – Все затянется на сутки, не больше. Ты уже говорил.

– Но ведь до пятницы ты свободен, не так ли? – усмехнулся Кратов. – Кстати, какой сегодня день?