— Действительно. Иначе просто скучно, — поддержал шутку Михаил.

Мэтью вышел из беседки и направился прямо к пруду. Он шагал неторопливо, и когда ступил на водную гладь, та не поддалась ни на сантиметр — словно была твёрдой, как зеркало. Вода не колебалась. Он пошёл по поверхности, будто по отполированной плите, отражающей небо и солнце.

Остановившись в центре, Мэтью начал вычерчивать ногой на поверхности воды круг, затем стал делить его на сектора. И при каждом движении воды не сходились обратно — линии оставались чёткими, словно он чертил по мокрому песку или по свету. Он делал это медленно, не торопясь, и при этом негромко комментировал свои действия, будто объяснял что-то невидимой аудитории.

— Это круг, разбитый на восемь секторов, — сказал он, не поднимая взгляда. — Утроба, рождение, детство, юность, зрелость, старость, смерть, послесмертие. Чтобы понять, где ты — и куда идёшь, встань в утробу и пройди шаг за шагом всю свою жизнь. Прочувствуй каждый миг — только так ты осознаешь свой предел.

Михаил без колебаний вошёл в круг и встал в сектор Утробы. Он почувствовал тёплую темноту, как ожидание перед открытием. Здесь не было мыслей — только предвкушение. Он знал: его ждёт путь, полный событий, и это не будет просто. Но он уже знал всю свою судьбу наперёд — ведь именно он сам выбрал это воплощение. Его душа была древней, прошедшей множество циклов, и она не торопилась покинуть колесо. Она стремилась пройти весь путь, чтобы снова вернуться к Источнику, откуда пришла. Хотя память об этом Источнике была утрачена, в нём жила уверенность: впереди — насыщенная и интересная жизнь.

Сектор Детства прошёл почти мгновенно. Михаил как будто просто выжидал. Он знал, что это необходимо, но ему было скучно. Он не чувствовал себя ребёнком, а лишь наблюдал со стороны — и ждал.

Юность была полна стремлений и исканий. Развлечения, приключения, попытки узнать мир, за которыми скрывалась подготовка. Он отрёкся от общества, которое узнал и отверг, чтобы найти свой путь. Разыне люди встречались на его пути — враги и союзники, попутчики и иноходцы, но он бежал слишком быстро, чтобы заметить их, лишь иногда успев слышать в догонку: «Куда ты так спешишь, там ведь смерть?» — но это его не останавливало, а только подхлестывало держать свой темп.

Зрелость стала стезёй испытаний. Здесь понадобился весь опыт его прошлых жизней. Его время пришло, и он впитывал всё, что происходило, как губка и дал себе волю дейстовать, несмотря ни на что. Каждый день казался шагом к кульминации, к событию, которое должно было всё изменить, события стремительн оменяли друг друга и день казался месяцем, а месяц годом, с лихвой компенсировав время прежнего ожидания.

Старость скинула с него бремя ответственности и целеустремленности. Больше не было нужды в поисках любви, власти, смысла, известности и богатства — всё это растворилось в покое. Он знал: предначертание выполнено. Люди приходили к нему за советом. Он приходил к людям, когда чувствовал зов. Формально у него не было власти, но сама его тишина, его присутствие становились символом — он стал тем, кем был. Пусть сам не знал точно, кем.

Смерть прошла тихо, как выдох. А послесмертие — как музей, в котором он бывал уже не раз. Он прошёл эту рутину с почтением, но без интереса.

И вдруг — он не пошёл в утробу. Он двинулся к центру круга. К Источнику.

Источник растворил его в себе. Он знал все тайны Вселенной, стал её частью — и не потерял себя. Но именно потому ему стало там скучно, ведь источник не имел движения, он просто был, и всегда будет принимая к себя и отделяя от себя неисчислимое число душ в вечном цикле рождения и смерти вселенных. Он не вернулся в утробу и не родился вновь. Он остался между Абсолютом и материальным воплощением. В этой точке — на оси круга — он почувствовал себя не участником сновидцем, а творцом своих снов и снов других. Он был тем, кто вращает колесо, а не крутится в нём. Безусловно, он был не один и не подчинён лишь одному себе, это был акт коллективного сотворчества, немногочисленных душ, решившихся остаться здесь до скончания времени этой вселенной, став проводниками между смертными мирами и бессмертным Источником.

— Если честно, я не ожидал, — подытожил Мэтью.

— Я сам поражён до глубины души. Что же теперь? — спросил Михаил, стоя в недоумении в пруду.

— Солнце движется к закату. Время истекло.

Воды под Михаилом раступились — и он не упал вниз, а будто вывернулся изнутри и устремился вверх по туннелю света. Теперь это был не пруд, а колодец, бесконечный и чуждый законам привычной гравитации. Он не падал, а скользил в сторону света, но при этом ощущал себя парящим в неподвижности. Вокруг него, как на киноплёнке, проносились все моменты его жизни — будто кто-то одним взглядом обнимал всю его судьбу и разворачивал её перед ним. Детство, юность, любовь, страх, боль, победы и бегство — всё сливалось в единый пульс.

Наверху — свет. Он звал, но не манил. Он просто был. Полный принятия, любви, безоценочной ясности. Внизу — тьма. Не холодная и страшная, а соблазнительная. Там таились плотские удовольствия, слава, богатство, возрождение в теле, продолжение истории, где он снова будет кем-то. Но Михаил не устремился ни туда, ни сюда. Он завис между. Он просто смотрел на свою жизнь. Без боли. Без упрёков. Без восторга. Так, как смотрит архитектор на чертёж, в котором что-то неуловимо правильно и в то же время не завершено.

Пространство сменилось и он оказался в зале суда.

Суд присяжных сидел полукругом в тенях. Они были безлики. На них были маски — все разные, но одинаково лишённые выражения. Ни одна из них не излучала ни враждебности, ни сочувствия. Это были фигуры, исполняющие функцию. Их силуэты напоминали тотемных животных и древних божеств, которых Михаил смутно припоминал из разных сказаний и мифов — от шумерских до тибетских, от славянских до индуистских. Их маски были не лицами, а символами. Каждая — отражение не личной воли, а архетипа, исполняющего роль, как неизменный закон.