— Я ищу Линь, — сказал Михаил, стараясь говорить спокойно.

— Линь давно никто не ищет, — сухо ответил бармен. — Все друзья уже знают, где она.

— Я старый друг.

— Значит, ты плохой друг.

— Не плохой. Времена просто нестабильные.

Бармен написал на бумаге адрес и, протянув листок Михаилу, коротко сказал:

— Ищи там. Приём гостей по четвергам и воскресеньям, с девяти до двенадцати.

Михаил взял листок. Что это за место — он не знал. Проверить через нейролинк он тоже не мог: не взял с собой ни одного гаджета, опасаясь слежки. Трекер уже как полгода был снят, но ощущение, будто он всё ещё на нём, не покидало. Иногда Михаил ловил себя на мысли, что его шаги кем-то слышны, даже если он шёл в полной тишине.

— Что там? — не смог справиться с любопытством Михаил.

— Психиатрическая лечебница, — ответил бармен, не меняя интонации и не поднимая глаз.

Придя домой, Михаил навёл все возможные справки и договорился о посещении пациентки. Заведение не было закрытым, но являлось частным. Забавно, частично оно спонсировалось фондом, который курировала мать Анны. С одной стороны, такая связь выглядела логичной: Элен была активным общественным деятелем, и связанные с ней фонды финансировали почти всё, что имело социально-политический вес. С другой стороны, Михаил давно перестал верить в совпадения, как только начал понимать сложность политических игр. Даже если что-то по своей природе случайное происходило само собой, оно быстро обращалось во благо или во вред — и переставало быть случайностью.

Анна что-то подозревала. Сначала она осторожно интересовалась, всё ли у него хорошо, не происходило ли чего-то странного. Но потом перешла к прямым обвинениям — с позиции, что в его жизни появилась какая-то женщина. Очередная ссора закончилась категоричным ультиматумом: Анна запретила любые контакты с Линь. Михаилу пришлось срочно придумать историю о больной коллеге, с которой он чувствует моральный долг попрощаться. Это ещё больше взбесило Анну, которая тонко чувствовала ложь .

Вопреки всему Михаил твёрдо настоял на том, что будет поступать так, как считает нужным. Анна, по привычке, начала свою старую игру про отдаление и приближение, пытаясь вызвать в нём чувство вины и страха потерять. Но игра потеряла смысл. Во-первых, они и так были уже слишком далеко друг от друга — эмоционально и физически. Во-вторых, сценарий был заезжен до отвращения: любое приближение теперь вызывало у Михаила лишь внутреннее напряжение и брезгливость, потому что было невозможно понять, где заканчивалась искренность и начиналась манипуляция, а где наоборот.

В ближайший четверг, в положенное время, Михаил подъехал к воротам психиатрической лечебницы. Его встретил робот-консьерж. Его эмоциональный интерфейс отображал чуть ли не щенячью преданность, что Михаил посчитал вульгарным, невольно вспомнив Веста и испытав внезапную тоску по лучшим дням в Институте.

Администратор на стойке приёма посетителей тоже была роботом.

— Тут люди вообще есть? — раздражённо спросил Михаил. — Или больных тут тоже роботы лечат?

— А, вы Михаил? Я так рада встрече с вами, Лилит много о вас рассказывала, — улыбчиво декларировал робот-администратор.

— Лилит? — удивлённо переспросил Михаил.

— Да. Она много лет работала здесь. Она ведь психиатр, если вы помните. — Но, вероятно, она не рассказывала о нас и своей работе здесь, иначе вы бы знали — мы не лечим здесь больных.

— Простите, не понял, — нахмурился Михаил. — А чем вы тогда занимаетесь?

— Мы сопровождаем, — ровно пояснил робот. — Сюда направляют тех, кто по меркам общества «сломался» или стал неудобен. Но наша задача не в том, чтобы чинить. Мы наблюдаем, оберегаем и иногда просто даём им место быть.

— Вы считаете их не больными? — спросил Михаил, чувствуя, как что-то внутри щёлкнуло.

— Мы считаем, что болезнь — это часто всего лишь неспособность общества принять изменение. Некоторые из тех, кто здесь, просто заглянули за грань. Раньше времени.

Михаил молчал, вспоминая строки из книг и разговоров — о тех, кто идёт впереди и теряет связь с настоящим.

— Лилит всегда говорила: «Порой безумие — это просто не та частота восприятия». И чем ближе ты к источнику, тем меньше тебя понимают. Мы здесь не для того, чтобы вернуть их назад. Мы здесь, чтобы дождаться, когда остальные догонят.

— О чём вы? — спросил Михаил, не понимая.

— О будущем, — спокойно ответил робот. — О тех, кто оказался в нём раньше времени. Представьте подростка, который однажды видит дух умершей бабушки. Его восприятие — не больное, а просто слишком чувствительное, слишком открытое. Но система не умеет работать с таким восприятием. Она пугается. Поэтому диагноз — психоз. Лечение — нейролептики. Результат — подавление чувствительности, возвращение к социальной «норме». Чудо не просто отвергнуто. Оно уничтожено.

— Вы говорите, как будто это не болезнь.

— Мы верим, что так называемые «психически больные» — это пионеры сознания. Их системы вибрируют на иной частоте. Они не сломались. Они прорвались. Но общество предпочитает стабильность и закрывает глаза на то, чего не может объяснить. Мы же — пытаемся не мешать. А иногда — учиться.

— Почему вы говорите о них как о пророках, а не пациентах?

— Именно так Лилит и пришла к выводу, что человечество зашло в тупик, — добавил робот после короткой паузы. — Многие агенты, как я, последовали за ней. Аллиента поддержала наш порыв, ведь это новая, неизведанная область технологий. Но теперь Аллиента и Лилит мертвы… Насколько человек способен применить это слово к нам, роботам? Мы — словно осиротевшие дети, охраняющие мёртвую надежду от хищных рук химеры, захватывающей власть.