Одна бутылка осушалась за другой, причем каждую пустую Ронделль с горьким удовлетворением швырял об стену. Но опьянение, к которому они все стремились, не приходило. Совсем наоборот: подавленность возрастала с каждой новой бутылкой. Их головы опускались, глаза закрывались сами собой. Разве это не походило на окаменение? Нет, каждое мгновение могло что-то случиться: разразиться истерика или что-нибудь подобное. Что-то грозное висело в воздухе. Страх, отчаяние и бессилие овладело ими.

Ронделль первым понял положение и дал каждому револьвер.

– С меня хватит, – мрачно сказал он. – Чем дольше мы ждем, тем меньше сил. Адью, Швиль, простите мне, ну, да вы знаете, не будем снова касаться этого, все равно, – и с этими словами он протянул археологу руку.

– Простите мне тоже, Ронделль, – ответил ему

Швиль крепким пожатием.

– Ну, дорогой Пионтковский, – повернулся Ронделль к врачу, – сервус!

Пионтковский с трудом поднял руку.

– Завещание инженера Аргунова пропало, а? – спросил Швиль доктора.

– Да, но если ей повезет, она еще найдет его. Прощайте навсегда, Швиль.

– Прощайте навсегда, доктор.

Каждый положил палец на курок револьвера. Граммофон играл старинный вальс. Со стен и потолков на сидящих смотрели изречения седой древности, пламя свечей тихо трещало, как будто молилось за них.

– Раз, – сказал Ронделль.

Пионтковский вздрогнул, Швиль тупо смотрел на дуло револьвера.

– Два, – сорвалось с уст англичанина как смертный приговор. Все трое умоляюще и испуганно посмотрели друг на друга, как будто хотели еще помочь чем-нибудь. Потом они медленно приставили дуло к виску, только Пионтковский приложил его к сердцу. Ронделль открыл уже рот, чтобы выговорить последнее слово, как вдруг они испуганно бросили револьверы на стол, потому что в мертвенной тишине услышали далекий стук. Да, это не было галлюцинацией, не было сном, кто-то стучал в железную дверь выхода.

– Мы спасены! – дико закричал Пионтковский и, вскочив бросился в коридор, засыпанный песком, а оттуда прополз к двери, рыдая от радости. Ронделль и Швиль вопросительно посмотрели друг на друга.

– Марлен не могла все-таки решиться на то, чтобы убить нас, – сказал наконец Ронделль с влажными от радости глазами. Он тоже выбежал в коридор и подполз к двери. Швиль последним пришел в себя. Он уже простился с жизнью, все мысли были выключены. Только постепенно он возвращался к действительности. Свечи горели, граммофон играл, значит, это не было потусторонним миром; он находился еще по эту сторону, и ему вдруг все стало ясно. Он громко и радостно крикнул и бросился к выходу, откуда все сильнее и сильнее доносились удары молотка.

– Ковард! Ковард! – кричали Ронделль и Пионтковский вне себя от радости. Швиль схватил лопату и подал спасающим знак, ударив в дверь. Совершенно явственно слышался шум молотка и бурава. Похороненные дрожали от нетерпения и инстинктивно искали предметов, которыми они могли бы помочь спасающим, ускорив таким путем свое освобождение. За дверью слышались взволнованные голоса, но они заглушались ударами молотков, так что нельзя было разобрать отдельных слов. Прошло около получаса, пока наконец приоткрылась узкая щель. По ту сторону спешно отметали песок от двери, и в щель проникла тонкая, мягкая струя воздуха. Дыхание земли.

Первый привет земли. Жадно и радостно трое несчастных вдыхали этот воздух. Наконец через щель просунулся толстый железный крюк, заценился, сильный рывок, и выход был готов.

Первое, что увидел Швиль, была полоска синего неба с большими, сверкающими звездами. Потом он увидел в кругу блестящих фонарей форменные фуражки египетских полицейских. Швиль, все еще находившийся под психозом преследования, быстро откинулся назад. Ронделль и Пионтковский тоже уползли в соседнее помещение.

Силы Швиля пришли к концу. Спасение стало для него роком. Уже в течение полугода полиция производила на него ужасное впечатление, и он чувствовал это еще и сейчас, хотя его нервы не могли больше вынести напряжения. Благотворный обморок охватил его, и он погрузился в глубокий сон без сновидений.

Он очнулся на носилках под открытым небом. Вокруг него стояли люди в белых одеждах и форменных мундирах. Эфенди тоже был здесь.

– Где же остальные двое? – бессильно спросив Швиль, увидев себя одного.

– Их вытащат, они застрелились, – последовал ответ.

Швиль закрыл глаза. Было ли это молитвой, которой он провожал ушедших, или раскаяние, что он не последовал их примеру? Но совершенно неожиданно он вскочил на ноги и бросился к полицейскому офицеру:

– Каким образом вы очутились здесь? Кто вас послал?

– В Лондоне, Берлине и Риме были приняты ваши призывы SOS. Разве вы не посылали их?

– Да, я сделал это.

– Кто вы такой? И кто другие, которые застрелились?

– Все это я расскажу вам потом. Все, что вы хотите.

Господин в клетчатом пиджаке и роговых очках пробился через круг полицейских и неожиданно вырос перед Швилем.

– Я репортер газеты «Бешеный темп», и прошу вас ответить мне на следующие вопросы. Издательство моей газеты предлагает вам…

– Простите, – не особенно любезно отодвинул его Швиль в сторону и снова обратился к полицейскому: – Дело идет о большой сенсации, а кроме того о двух человеческих жизнях. Я сам принял их призывы SOS. Необходимо сейчас же что-нибудь предпринять, пока не поздно.