Я откинул ее ладони. Выдохнул. Ухватившись за входную дверь, стал подниматься. Брат и не подумал выйти ко мне.

– Матвей, как ты тут оказался? – прикрыла рот ладонью удивленная моим внезапным появлением бабушка, уловив обилие ярости в глазах.

Я отодвинул ее и вбежал в гостиную. Рома тревожно и медленно обернулся. Его холодные голубые глаза затерялись на побагровевшем лице. Тонкие губы напряженно подвернулись. Он лишь смахнул назад пепельную прядь густых волос, в ожидании удара или пощечины.

Пару секунд пересекшихся взглядов родных братьев, словно перечеркнули кровную связь. Стиснул зубы, хотел столько сказать. Чувствовал, что еще секунда и капилляры разорвутся в его глазах.

Его ноздри расширились от волнения, он задышал с особой частотой. Единственное, что я смог, это плюнул в его надменное лицо, набрав полный рот слюны, которая охватила всю его безупречную физиономию. Развернулся и вышел из дому.

Несся к дороге, словно умалишенный. В голове отрывки чудесного чистого утра, планы на день, и контрастом синие губы любимой женщины на фото в газетах с кричащими заголовками: «Утопленницу вынесло течением на берег». Ракушки и водоросли в мокрых прядях волос и навсегда закрытые глаза. Все это сопровождалось диким эхом моего крика, повторяющего: «верни! Верни мне ее! Верни!»

Верни, чтобы она ответила за свой проступок… А теперь верни, чтобы я вымолил прощение.

Выбежал на перекресток, ни одной машины, которая могла бы меня переехать вдоль и поперек, чтобы усмирить, выбить боль из груди. Стал звонить телефон. Бабушка, мама, Костя – младший брат… Вера и Майя супруги любимых братьев. Если позвонит и отец, то очевидно – я ничтожество, не подозревающее ничего. Швырнул телефон об асфальт, он с таким треском раскололся на тысячи кусочков… Направился в сторону остановки. Сидел на скамейке, зажав виски большими пальцами, но разум будто сотрясался. Хотел умереть…

Набежавшую тревогу и желание уничтожить свое существование, разрушил подъехавший, пыхтящий синий автобус, который не собирался долго стоять. Тут же вбежал внутрь, увидев на лобовом стекле табличку с маршрутом, где вычитал название остановки, которая манила меня в эту минуту «Центральное Северное Кладбище».

Спустя еще тридцать минут, уже в седьмом часу утра автобус высадил меня у ворот кладбища. Место, которое пугало и отталкивало всегда. Я думал, что буду всегда вечен и родные мои никогда не уйдут. Ушла только она, карма настигла – она ведь предательница, думал я. А вот и нет. Судьба диктует новую главу.

У низеньких ворот сидела неопрятно одетая бабка в полосатом халате и в заляпанных, явно, не вчерашней слякотью калошами. Подол халата, да и фартук тоже были в грязи. Она торговала искусственными цветами, венками и черными лентами. Я подошел, искоса взглянул на нее.

– Дайте, какие-нибудь цветы?

– Выбирай.

Схватил пучок пионов, повертел в руке и швырнул на самодельный прилавок из коробок, накрытый застиранной белой скатертью.

– Все не то! – прикрикнул и направился в сторону ворот.

– А ну вон пошел, болезный, – выпалила она вслед, разгневанная таким неуважением.

По уже забытым тропам кинулся искать могилу Алисы, скорее всего она заросла плющом. Либо ее сравняли с землей, а на молодом невинном теле, захоронили старенькую бабульку. Ведь она была сиротой.

Помню дуб и три абсолютно похожие друг на друга березы. Кладбище уже не то, что раньше. Вместо крестов, огромные гранитные или мраморные плиты, стоящие в ряды.

Бежал, осматривался, ничего не помню. Количество народу шло по нарастающей. Не понимал, с чего они стремятся в такую рань к покойникам? Вряд ли у них такой же повод, как у меня.

Слева от одной из троп заметил три близко стоящие березы, а рядом спиленный пенек, видимо от дуба. Замедлил шаг, подошел к могилам, вчитывался в фамилии. Нет моей Алисы. Нет.

Толпа людей с инвентарем и букетами цветов увеличивалась.

– Что сегодня за день? – уточнил я у молодой супружеской пары, идущей мне навстречу.

– Вторник Страстной недели, – прошептала, словно поучала меня молодая женщина. Вспоминайте Христа, его предателей и всех усопших.

Накрыло… Ее слова будто выдернули из крепкого сна.

Невероятной, и, наверное, неземной силы состояние, боль, пустота, я просто опустился на землю и горько разрыдался, не замечая прохожих. Рыдал, как истеричный ребенок, вбивая кулак в очерствевшую твердую землю.

Для меня словно произошел временной скачок. Прошлое, настоящее, прошлое… Я застрял посредине.

– Матвей, – послышался голос Кости, и тепло ладони согрело плечо. Как же они быстро.

Тело обдало кипятком. Поднял медленно голову. Брат и его любимая кудрявая Майя с жалостью глядели на меня.