– Никакой больше Великой Жатвы… – прошептал Имболк, подходя все ближе.

– И никаких неупокоенных и заблудших душ, – добавил Белтайн, вставая и приближаясь тоже.

– И никаких поисков по миру, бесконечного труда, – кивнул Остара, сняв с коленей Литу.

– Ты сможешь жить, как человек, – прошептал Ламмас за его спиной.

– Это… – выдавил Джек в ответ почти неслышно. – Это звучит как…

«Недостижимая мечта».

Ламмас улыбнулся, словно знал. Но нет, он не мог знать, о чем мечтает Джек. Тот никогда и никому не говорил, а уж тем более братьям – тем, для кого хотел служить примером, быть опорой и защитой. Что за стена такая, которая хочет, чтоб ее разрушили? Разве безопасно укрываться за такой? Скажи Джек хоть раз подобное – даже просто признайся в том самому себе, он бы ненавидел себя куда больше, чем после Великой Жатвы. Да и зачем мечтать жить в поселениях среди людей, с румяными девушками миловаться и на праздники ходить, когда именно эти люди ради такого же праздника тебя однажды убили? И когда твой собственный дом и без того полная чаша, когда у тебя братья есть, когда их любовь есть… Зачем быть человеком?

Незачем на самом-то деле. Джек это понимал, но мечты вопросу «зачем» обычно не поддаются. Это то, что цветет внутри вопреки всему, сколько не топчи.

– Все в порядке, – произнес вдруг Йоль, перескочив поросшее пушистым мхом полено, и Джек вздрогнул, посмотрел на него в упор, даже не заметив, как, очевидно, скуксилось его собственное лицо, если по нему братьям стало все понятно. – Никто не станет тебя ни в чем винить. Твоя работа сложнейшая из всех и длится дольше прочих. Пора и тебе отдохнуть, Джек.

– А вы? – выдохнул он почти возмущенно. – Что будет с вами?

– Мы не дети. Без тебя нам будет тяжко, да, но мы не пропадем, – сказал Мабон, раскачиваясь на поваленном дереве, чиркая по земле кожаными башмаками с золотыми листьями, которые он вышил на них собственной рукой, как пошил и много одежды для них, включая и ту рубаху, шнурки на которой Джек теперь неловко теребил. – Конечно, мы бы все хотели снять с себя заботы, но сейчас это может лишь один. Возможно, однажды наш мудрейший Ламмас еще что-нибудь придумает, а пока… Позволь нам отпустить тебя. Подарить возможность жить за всех. Никто не заслуживает этого так, как ты.

– Ты всегда о нас заботился, – подхватил Остара. – Когда я только появился, сразу сказал: «Ты отныне не один». Так оно и стало. Я никогда с тех пор одиноким себя не чувствовал.

– И я! И обо мне! – воскликнул звонко Лита, оттолкнувшись от бревна и запрыгнув закряхтевшему Остаре на спину. – Ты добрый, Джек!

– Всегда разнимал нас, когда мы начинали драться, – припомнил Имболк, хохотнув. – И подарки каждому приносишь, когда уходишь. Ни про кого не забываешь.

– Да, ты хороший брат. Самый лучший из нас восьмерых, – добавил Белтайн внезапно и, когда остальные резко повернулись, удивившись тоже, покраснел до корней бронзовых волос им в цвет. – Что? Я никогда не скрывал, что Джек мне тоже дорог! Может быть, и не показывал этого особо, но… Хватит так на меня смотреть! Да, я не только себя хвалить могу. Отстаньте! Идиоты!

Даже Ламмас рассмеялся, и Джек заулыбался тоже, потому что не мог этого не делать, глядя на них всех, свою семью. Мир в их присутствии не горел, а согревался, переставал быть таким страшным и безумным, каким начинал казаться Джеку с наступлением осени и приближением того дня, когда он вновь впадет в неистовство и обнажит свою косу. А осень, надо сказать, уже почти проснулась: природа остывала, как тлеющие угли, и зеленые листья приобрели уставший вид. Скоро должен был наступить Мабон, а сам Мабон – отправиться петь колыбельную природе. Значит, не за горами и Жатва Джека – великое жертвоприношение во славу Колеса. Времени у него оставалось меньше, чем казалось, и было достаточно об этом вспомнить, чтобы содрогнуться. Чтобы, чувствуя вину и стыд, отвести глаза, но все равно сказать:

– Спасибо. Спасибо вам.

И принять самый чистый дар из всех, сотканный не просто из костей, а из самой любви.

– Часть тебя еще нужна, – вспомнил Имболк неожиданно, когда Джек уже готовился перенять у него из рук свечу. Тот держал сплетенные стержни в ладонях, как в кувшинке. – Чтобы Колесо не заподозрило подмены. Иначе не отпустит. Придется сделать пугало.

– Пугало?

– Ну, знаешь, как те, что на пастбищах стоят, ворон отпугивают. Их на людей ведь специально делают похожими, чтобы вороны думали, что то человек и есть. Вот и мы также будем твою часть с собой носить, мол, Самайн никуда не уходил, он здесь.

– «Моя часть» это что-то вроде Барбары или одежды? – уточнил Джек осторожно, и братья неловко переглянулись уже во второй раз. Кто ухо почесал, кто лоб, а кто присвистнул и отвел глаза. Джек опять все понял раньше, чем кто-либо из них ему ответил. – О…

– Мы уже пытались по-другому, когда друг у друга пробовали силы забирать, ну, чтоб убедиться, что ритуал сработает, – проблеял Мабон. – Не получается. Колесо на место возвращает, видимо, потому что дух привязан к плоти. Так что…

– Твоя часть – это буквально, – изрек Йоль, поморщившись.

Джек же только пожал плечами.

– Да без проблем!

И, обратив тень свою косой, нетерпеливо взмахнул ей круговертью, словно мельницу изображал. Но, отвлекшись на свечу, смотрящих братьев и костер, который, треща в круге из камней, будто тоже за ним подглядывал, немного не туда повел запястье. Хотел ловко отрезать часть себя одним движением, покрасоваться напоследок, да отрезал, но не то.

– Ты что, ты что! – завопил Остара и схватил в охапку Литу, судорожно зажимая ему глаза ладонью. – Здесь же дети!