– Чучела, конечно, жутко жуткие, – ответила Роза, озорно улыбнувшись ему через плечо, и Джек не смог понять, шутит она или говорит серьезно: – Но вдруг через сто лет они будут стоить баснословно? Так что иди и забери очередной подарок! Спрячем его в погреб к остальным, а однажды, когда у нас будет очень-очень большой дом, обустроим для всех чучел отдельную комнату. М-м, скажем, гостиную с лазурными обоями, какая у моей бабушки была. Что скажешь?

Со стоном, но Джек послушался. Открыл дверь и принял из рук довольного пузатого охотника с пороховым ружьем и нездоровой одержимостью таксидермией новенькое чучело – на сей раз то и вправду был кабан, огромный, с бивнями размером с обе руки Джека, и черными бусинками-глазами, которые, казалось, молят о пощаде. О ней мысленно взмолился и Джек, когда Чарльз пообещал ему вскоре принести еще. После этого он открыл дверцу погреба под обеденным столом и, спустившись туда по деревянной лесенке, убрал чучело на полку к остальным и банкам с джемом, соленьями и медом. Потому что не хотел просыпаться по ночам и видеть над собой эти звериные, вылупленные морды, но и отказаться от даров действительно не мог – был слишком мягок…

Нет, все-таки ошибаются соседи. Роза куда сильнее него.

И ночью она это снова доказала.

Джек только-только уложил Доротею спать после целого дня игр и еще одного часа перед сном, когда они вместе, сидя на полу у печки, вырезали полукруглый перезревший кабачок – До хотела, чтобы он носил его вместо своей тыквы. Она, хихикая, выгребла из него всю мякоть ложкой и проделала в корке кривой беззубый рот, а Джек помог вырезать глаза. Правда, отвлекся случайно, и получилось не два, а три, но они решили, что не страшно. Когда мякоть кабачка отправилась в кастрюлю, а Доротея стала крениться и зевать, Джек подхватил ее под мышки и понес в постель – на второй этаж, который тоже надстроил сам, когда на первом им троим стало слишком тесно. Роза обычно спала в одной кровати с дочерью – Джек вырубил ту из рябины на заднем дворе, чтобы она больше не причиняла боль недавно поселившимся неподалеку нимфам. Розы на ее подушке, однако, не было – она ждала внизу. И, как только Джек спустился, вдруг утянула его под лестницу, на кровать более узкую и скромную, что пахла осенью, пряными специями и тыквой.

– Я хочу поцеловать тебя, – призналась Роза шепотом, когда оба лежали друг на друге, сплетясь руками и ногами, как две змеи. – Хочу, вот только не знаю куда…

– Понимаю, – немного весело отозвался Джек. – Это проблема всех безголовых людей.

На самом деле веселиться ему не хотелось – хотелось кричать. От ужаса, восторга, удивления. Они с Розой вместе прошли через огонь и воду, через сухие листья и заливные дожди, через месяцы голода и непонимание, отчего же не восходят летние семена и не приходит само лето согласно календарю; и даже через роды с криками новорожденного дитя, которое Джек первым взял на руки, прошли тоже. Рука об руку, плечом к плечу, как лежали сейчас. Не было ничего, что Джек бы Розе не отдал, и того, что они с Розой бы еще не разделили.

Кроме этой самой постели.

Кроме поцелуя, который Роза, вдруг обхватив тыкву руками и наклонившись, оставила на его шее под грубой оранжевой коркой, прямо поверх кадыка.

– Вот сюда, – прошептала она. – Сюда буду тебя целовать.

От дыхания ее, казалось, плавилась и растекалась кожа, как то масло, что Джек взбивал да все-таки забыл поставить в погреб. Волосы Розы, которые она распускала лишь перед сном и которые, ходи она так же и днем, стекали бы ей до самой талии, струились сквозь пальцы Джека, как коричнево-рыжий ячмень. Глаза у нее были оленьи и смотрели так же, по-оленьи – доверчиво, немного испуганно, словно она знала о чувствах и нежных прикосновениях не больше него самого. Они оба годами ходили вокруг да около, держались за руки, да всегда отпускали их; обнимались перед сном, да расходились по своим комнатам, даже если иногда лежали в обнимку во время грозы, чтобы маленькой До, свернувшейся между ними клубочком, не было страшно. К счастью, грозы в их краю были делом нередким, и потому обниматься они могли часто. Но ничего не могло сравниться с тем, что происходило сейчас, когда их тела словно свились вместе в узлы. Как хорошо это было, как спокойно и правильно! Печь перемалывала кедровые поленья, выдыхая тепло и запах нагретого дерева в дом, а талисманы из перьев и костяных бусин, которые Джеку дарили наравне с чучелами животных, постукивали под карнизом плотно зашторенных окон. Все масляные лампы, в окружении которых они трое ужинали за столом, погасли, даже та, что всегда висела на крючке перед дверью. Горела лишь голубая свеча – единственная свидетельница происходящего.

– Ты не обязана, – сказал он ей, отодвигаясь слегка, когда ее румяное лицо заслонило собой холодное, будто отрезвляющее свечение с подоконника и снова приблизилось к лицу его, оранжевому и тыквенному. Как бы мечта стать однажды любимым, стать чьим-то и чем-то, ни вытесняла в последние годы мечту вернуть себе память и голову, Джек не мог позволить Розе совершить подобную глупость. Позволить ей… – Делать это из благодарности, – прошептал он вслух. – А я знаю, сколь твоя благодарность велика. Поверь, я ценю ее и так…

– Благодарность? – переспросила Роза и так сгримасничала, что, будь в комнате еще чуточку темнее, Джек бы даже ее не узнал. – Что за дурость ты сейчас сказал? Если бы я хотела просто отблагодарить тебя, то испекла бы пирог.

Джек что-то проблеял в ответ, но замолчал, чтобы не сказать дурость еще «жирнее». Тогда Роза осторожно села на кровати, расплетя с ним руки и ноги, и посмотрела серьезно на уровень его треугольных глаз, будто и впрямь со временем начала видеть там глаза живые и настоящие. Будто видела за этой тыквой, сшитой ей рубашкой с рюшами и короткими штанами того Джека, которого даже он не видел – ни в зеркале, ни в отражении кастрюль. Но может быть, в самой Розе, в ее любви и ласке… Как она могла любить его? Как Джек мог поверить, что она может любить его?

– Ты прав, – сказала Роза вдруг, словно он спросил об этом. – Это странно. Я никогда не думала, что смогу снова подпустить к себе мужчину после того, как со мной поступил отец Доротеи, испортив и бросив за порог, но ты…

– Просто не совсем мужчина, – снова попытался пошутить Джек, однако Роза даже не улыбнулась.

Ее ладонь легла на прорезь в его рубахе между расстегнутых оловянных пуговиц, дотрагиваясь до кожи бледной, голой и прохладной, где не билось его сердце, но где оно неистово пылало.

– Мужчина, у которого стоило бы поучиться другим мужчинам, – сказала она. – Мужчина, с которым я чувствую себя в безопасности, который заботится обо мне так, как никто не заботился. Неважно, есть у тебя голова или нет, человек ты или нет, живой ты или нет. Мы условились, что в Самайнтауне можно быть кем угодно, помнишь? Так почему в Самайнтауне нельзя кого угодно любить?

– Ты… – Джек опять заблеял. Пальцы дрожали, голос дрожал, все в нем дрожало, когда Роза снова потянула его на себя за воротник рубахи и снова прижалась горячим, пылающим ртом к его кадыку, целуя так, будто пыталась выпить его дыхание через кожу. – Ох… Я не знаю, что мне сказать…