«Мама, мама, мама!» – доносилось из-за двери.

Сердце ее болело, тяжелое, как камень, но поступь оставалась легкой. Титания водрузила на голову корону и сняла одежду, развязав ленточки и пояски на платье, порвала ногтями рукава. Вместе с бельем оно упало, и Титания переступила через него так же, как переступила через страх, отрицание, голод и тело человека, который, возможно, и вправду мог ее любить, хоть и по-своему, не так, как любят люди, но как любят ночные звери, подобные им двоим. Титания всегда хотела принадлежать кому-то, и она пыталась… Но по-прежнему принадлежала только Волшебной стране. Руки ее раскрылись навстречу лунному свету, сиянию лей-линий, темноте и двери, что отворилась даже без усилий, просто потому что она наконец-то этого хотела. Мигом зазвенели крылья, как колокольчики в гривах господских лошадей, запахло медом и пыльцой, окутало теплом родных детей.

– Здравствуйте, здравствуйте, – улыбнулась Титания и смиренно подставила свои руки, груди и живот под маленькие, прыткие укусы, с которыми феи Неблагого двора прильнули к ней, как с поцелуями. – Идите ко мне, идите. Ах, как сильно вы изголодались! Простите, что оставила, простите, что не заботилась. Мои любимые крошки! Мать вернулась к вам.

Как-то раз Франц в шутку спросил Джека: «А снятся ли безголовым безголовые овцы?» К сожалению, Джек не смог ему ответить, потому что ни один свой сон не помнил. Откладывая каждую ночь тыкву на придвинутый к постели стул, он, казалось, просто проваливался куда-то на секунду, стоило ему поудобнее устроиться на постели – и вот уже наступало утро. Щелчок – ты заснул. Щелчок – и ты проснулся. В глубине души Джеку тоже было интересно, происходит ли что-то еще между этими двумя событиями, и если да, то что. Что все-таки снится ему по ночам и снится ли вообще?

Джек узнал ответ, когда ранил себя плодоносной ветвью и вместо того, чтобы умереть, опять провалился куда-то вглубь этих цветов, заполонивших изнутри его собственное тело. Джек будто застрял в коридоре между двумя очень большими комнатами, потому что обе двери одновременно закрылись, но через их замочные скважины тек путеводный свет.

Оказывается, безголовым все-таки не снятся ни безголовые овцы, ни какие-либо другие сны. Вместо этого к ним приходят видения из прошлого.

И первой к Джеку, конечно же, явилась Роза.

– Самайнтаун? – переспросил Джек, замерев возле окна. – Почему ты хочешь назвать город именно так?

Роза выпустила из рук мутовку, которую неистово вращала туда-сюда, пока подмороженные за ночь сливки в маслобойке не схватились хлопьями и не загустели. Пальцы ее раскраснелись, покрытые мозолями поверх мелких шрамов от шитья, и, будь у Джека язык, он бы неодобрительно им зацокал. Ведь ручки у Розы, рожденной в семье гофмейстера и дочери зажиточного купца, были нежными, не то что ее характер, но Джеку не хотелось, чтобы это когда-нибудь менялось. Поэтому он подошел, мягко отодвинул уставшую и вспотевшую Розу от маслобойки и, усадив ее на стул, взялся за мутовку сам.

– Как ты можешь спрашивать такое? – словно рассердилась Роза, но нежная улыбка выдала ее. – Мы ведь встретились в Самайн! Теперь это мой любимый день в году.

Ох, взбивать масло оказалось сложнее, чем Джек думал. Ровно как и выносить поддразнивания Розы. Мутовка взбесилась, подпрыгнула на упругом, уже скомкавшемся и воздушном масле и едва не перевернула весь бочок. Джек отпустил ее и уставился треугольными прорезями на Розу. Та продолжала улыбаться, будто до сих пор не подозревала, какую власть над ним имеет.

– Только поэтому? – спросил Джек, и это был первый раз, когда он порадовался, что у него нет головы. По крайней мере, Роза не увидит его румянец, который Джек чувствует жаром где-то в области шеи. – Не подумай, что я против, нет, это ведь твой город! Ты в праве называть его, как хочешь…

– Город наш, – поправила Роза, в этот раз и впрямь сердито. – Прошу тебя, сделай мне одолжение… Перестань всем говорить, будто это место основала я.

– Но…

– Джек. Я не хочу, чтобы ты лгал людям.

Таким голосом, как у Розы, можно было одинаково хорошо исполнять что колыбельные, что оперетты; нежный, певучий, он умел грубеть до звенящей стали, которую она выплавила в себе сама после пережитого позора и изгнания. Сейчас этот «позор», кстати говоря, беззаботно бегал за домом по лужайке, чернявый и курносый, больше похожий на своего отца, о котором Роза никогда не говорила, чем на нее саму. Джек слышал звонкий смех Доротеи, когда она ловила очередную бабочку в сачок, и видел в уголках тепло-карих глаз Розы те мелкие морщинки, которыми ее наградило столь раннее и трудное материнство в глухом лесу. За шесть лет она сильно изменилась, но больше внутренне, чем внешне.

– Я не лгу, – пробубнил Джек, снова возвращаясь к маслобойке. – Ты просто саму себя не ценишь.

– А ты меня ценишь несправедливо высоко. Я всего лишь ухаживаю за домом, Доротеей и шью одежду на заказ. Да, я вырезала пару городских табличек, читала молитвы над усопшими, пока у нас не появился пастырь… Но это ты стругал для них гробы и обустроил кладбище. Это ты строишь целые дома, ездишь в соседний город, до которого три дня пути, за семенами и пшеном, ведешь собрания, суды, выкапываешь колодцы, помогаешь всем желающим прижиться и найти себя… Волков и то ты отгоняешь, тоже сам!