– Зачем тебе старый военный билет? – спросили меня в военкомате. – Давай мы тебе выдадим новый, и ты можешь уже отправляться вместе с этими призывниками.

Поставили сразу в строй. Мы стали просить, чтобы нас отпустили попрощаться с родителями, с семьями. Но отпустили не всех. Из наших аульчан отпустили только Дибирова Омара, чтобы он мог сообщить всем семья о нашем срочном призыве. Остальных 68 ребят со всех лакских сел построили в строй для переклички.

На ночь нас разместили в местной школе. Пока мы там располагались, со всех аулов в суматохе уже стали сбегаться наши матери, сестры, жены, неся с собой какой-нибудь провиант в дорогу и предметы первой необходимости.

Та ночь запомнилась навсегда, буквально врезалась в память острым клинком. Мы поднимали сами себе и друг другу дух как могли перед разлукой. Пытались даже веселиться и танцевать… Однако плачущих было все равно больше. Здесь оказались две молодые пары, свадьбы которых были назначены на ближайшие несколько дней, но так и не успели состояться. Парни уходили на войну. Одна пара была из аула Щара, другая из Шовкры. Молодежь собралась вокруг них и пела частушки, словно пела бы на их свадьбе. Потом эти две девушки и двое ребят, которые собирались пожениться, спели вдруг вместе так душевно, что все, кто это слышал, не могли сдержать слез от жалости к их, возможно, загубленным уже судьбам. Песня долго еще звучала у меня в голове, и в самые тяжелые дни, когда я был уже на фронте, а потом в плену, она звучала как отголосок мира, надежды на светлое будущее. Она звучала у меня в голове даже в самом первом моем бою под Харьковом, близ станции Лозовая, у села Алексеевка, когда я видел, что оба этих молодых парня погибли, став шахидами… или смертниками… все равно… они бросились под пули, защищая других.

Эту песню, по прошествии стольких лет, после войны помнила и пела при случае моя сестра Патимат.

Утром мы вышли из здания школы. Нам дали некоторое время, чтобы мы могли попрощаться с родными. Затем, закинув за спину вещмешки, мы строем пошли в сторону Буйнакска, с наших родных гор. Наши провожающие тоже разошлись по своим аулам, по выпавшему по колено снегу, через Бяхикли. Один парень из аула Камахал поднял на руки свою возлюбленную и пел ей песню, неся ее на руках… Вся эта картина расставаний была настолько трагичной, тяжелой, что никто и не пытался даже сдерживать слез, слушая его песню.

Как я узнал позже, он тоже не вернулся с фронта.

Следующую ночь мы провели в Джунгутае. Провожающие нас наши сельчане из аулов, районного центра попрощались каждый со своими и вернулись по домам. А мы опять расположились в местной школе на ночлег. Среди стольких людей почему-то не оказалось никого, кто хоть что-то предпринял для более комфортного ночлега. Был жуткий холод, и мы с Омаром решили растопить печи, правда, пришлось использовать для этого старые парты. К несчастью, трубы печей оказались засорены копотью, и угарный газ шел в помещение. Мы оказали всем отчасти медвежью услугу, так как многие отравились, но до утра все-таки кое-как согрелись…

Утром опять двинулись в Буйнакск. Девять дней мы пробыли в Буйнакске и отправились дальше в Махачкалу. Оттуда нас отправили в Кутаиси, где принялись обучать военному делу. Обучали днем и ночью с перерывами, чтобы поесть, и на короткий сон, прерываемый сиренами, учебными тревогами и прочими военно-учебными мероприятиями. Обычно обучение красноармейцев продолжалось в Красной Армии в течение 50 дней, но в военное время сократилось до шестнадцати. Время не терпело, ведь дорог был каждый день, а то и час. Немец наступал с огромной скоростью.

Нас быстро перебросили в местность, где планировалось открыть фронт. У многих наших земляков, прибывших сюда до нас, не было еще оружия. Обучающие нас комиссары и офицеры были с уже богатым опытом военного дела. Но даже они к завершению нашего обучения, перед отправкой, продали свои чекистские кожаные куртки и кепки, в которые были до этого одеты, за четыре-пять стаканов фундука. Они были настолько обессилены и выжаты от круглосуточного командования в обучении, что не могли даже произнести ни слова. Только посоветовали нам оружие себе самим добыть в бою, если кому не хватит его при раздаче.

Перед этим нас отвели в баню, выдали солдатскую форму и оружие. Гимнастерки были сняты с убитых солдат. На них оставались отверстия от попавших в них пуль. Из оружия были выданы винтовки, вдобавок еще научили стрелять из станкового пулемета. Все свои вещи, в которых мы прибыли из дому, нужно было отправить обратно. Пока мы их собирали в мешки, нашивали на них адреса, объявили воздушную тревогу, и мы все это побросали на месте. Я еще до этого все-таки успел обменять свою фуфайку на фундук.

Эшелон уже подогнали, а мы тем временем принимали, буквально на ходу, присягу. Пришел приказ призвать добровольцев на командирские курсы сроком на три месяца. Из строя вышли 9–10 человек. Среди них и Омар Дибиров. Нас остальных перебросили в Харьковскую область, к станции Лозово, ближе к линии фронта. Там забрали Гаджиева Долгата в обозную часть управляющим обозом. Из ханарцев остались в части только я и Шуайб. Из нашего горского лакского призыва остались еще в части два брата с Хути, один с Хурхни.