– Понимаю, Ягарья Павловна, понимаю, – ответила Настя. – А ты то сама где родилась? Не в усадьбе своей, это точно. Ты говорила, что в пятнадцать лет туда приехала. Откуда?

– Давно это было, – сказала Павловна, – очень давно… В столице я родилась, когда еще столицей был Санкт-Петербург. Он же – Ленинград. Отец любил меня очень. Знал он, как и твой батька, что мама моя не такая, как все, и любил ее за то больше обычного. И гордость его пробирала, что и дочка у него способная растет. Не сбегала моя мать с ним, потому как жила до него со своим отцом зажиточным, тоже вдовцом. Вот только и моя матушка рано умерла, хотя и больше твоей Бог ей отмерил. Мне было десять. Болела она долго, всю зиму тогда в лихорадке пролежала. А после и умерла. Осталась я на попечении отца и бабки своей, его матери. Злая она была. И устоев не таких, как моя маменька, придерживалась. Отец решил, что не сможет сам меня воспитывать, думал, что девочке обязательно женщина нужна. Эх, папенька, лучше бы ты меня один растил…

– У нас с тобой судьба схожа, правда?

– Правда, Настасья Петровна, вот только я ушла из дома при живом отце. Бабка вынудила…

– А что же отец? – спросила Настя.

– Разболтались мы с тобой, – сказала Ягарья, оставив Настю без ответа на вопрос. – Пора домой вертаться.

Все дольше и дольше солнце вечерами землю освещало. Лето близилось, а с ним и тревога у Павловны.

– Баба Феня, – сказала она как-то, – что ты скажешь? Что нас ждет?

– Ох, Ягарья, не знаю я… Толком сказать ничего не могу, – ответила та.

– Вот и я так же. Вижу, что тьма наступает, а что в той тьме – не пойму. Хочу разглядеть, кого она заберет с собой, и не видно.

– Боюсь, – сказала старушка, – что оттого не видно, что слишком многих тьма поглотит. Когда лиц много, трудно каждое разглядеть.

– То-то мне и страшно, Фекла Филипповна. Страшно мне, что девчушек своих не сберегу.

– В другой час я бы сказала тебе, чтобы ты не надумывала попросту. Но не сейчас. Доверься Богу и своему чутью. Оно не подведет тебя в нужный момент. А бабы наши… Они сильные. Даже те, кто еще пешком под стол ходит.

– Мне приснился мой дом, баба Феня, – сказала Ягарья, – мой родной дом. И бабка моя, ведьма проклятая, тоже приснилась. Сказала мне во сне, что давить нас, русских надо, и плюнула мне под ноги.

– Не серчай на нее, – ответила старушка, – ее давно уж нет среди живых.

– Оттого и верю, что сон вещим был, – сказала Павловна, – а как иначе? Чего б она сейчас ко мне приходила? Баба Феня. Скажи мне, кого ты видишь после меня?

Серьезно так поглядела ведунья старая на Ягарью: в глаза ей заглядывала, а видела душу.

– Только не томи, прошу, – взмолилась Ягарья, – знаю я, что не пережить мне войну эту. Посоветуй, Филипповна…

– Много среди вас достойных, – сказала наконец баба Феня, – много умных, много тех, кого Бог даром щедро наградил. Но нельзя выбирать умом и взвешивать, кто мудрее или ценнее. Когда момент придет, ты поймешь. А коль не поймешь, доверь им это. Они сами выберут ту, что будет заботиться о них.

Любила Ягарья своих девиц. Всех: и тех, кто ей в мамки годился или в бабушки, как Филипповна, и тех, кому она могла бы и сама уже быть бабушкой. Оттого душа еще больше болела.

А потом пришла война…

– Родные мои, – встав из-за стола, печальным голосом произнесла Ягарья, – настало тяжкое время. Сила наша в том, что мы едины. Но, я пойму, если кто-то из вас решит покинуть нашу прославленную Ведьмину усадьбу. Я пойму и обиду держать за то не буду. Людей из ближайших деревень начинают эвакуировать на Урал, в том числе и в Челябинск, – она взглянула на Анастасию.

Та в ответ пронзила ее своим взглядом темных карих глазах, говоря ими, что уезжать никуда не собирается.

– Думаешь, немцы дойдут и до нас? – спросила Галина Степановна.

– Вор, забравшийся в дом, осмотрит все его тайные уголки и не уйдет, пока не разгромит все, даже если не найдет, чем ему поживиться. Натура такая у него. Сволочная. Да, я уверена, что они дойдут и до нас. Они уже на пороге. И, уж поверьте, стучаться они не будут, а откроют дверь своим сапогом с широкого размаха ноги.

– Мы сможем дать им отпор? – спросила Шура.

– Милосердие им неведомо. Им все равно, кто будет перед ними: солдат или девица такая, как ты, Шурочка, – сказала Ягарья, – они давят всех русских… – она задумалась. – Чем сможем, защитим себя. Если придется – будем убивать. Но мы – всего лишь горстка женщин, бабы, которые умеют немножко больше остальных. Против техники мы бессильны, против оружия мы все равно, что дикари с палками.

Баба Феня с большим трудом встала из-за своего места, чем тут же приковала к себе взгляды всех, кто сидел за столом.

– В те моменты, – сказала она, – когда враг будет угрожать вам или вашим близким, забудьте всему, чему мы учили вас ранее. Пролейте на него всю свою ярость, докажите, что не зря люди нас ведьмами прозвали. Но те из вас, кто не может сотворить ничего, чем можно нанести урон, прячьтесь. Твоими руками, Танюша, – Филипповна повернулась к Тане, – врачевать надобно, а не врага душить. Не справишься ты. Потому не рискуйте, – взор старушки направился на Машу. – Маруся, не жди беды. Только заподозришь неладное, ты знаешь, что делать, детка.