– Schau mich an! (Посмотри на меня!) – закричала Ягарья, стоявшая в десяти-пятнадцати метрах от немца. – Schau mich an, Hurensohn!

Немец обернулся и уже приготовился стрелять, когда поймал пристальный взгляд приближающейся женщины.

– Wagen Sie es nicht, sich abzuwenden. Schau mir direkt in die Augen (Не смей отворачиваться. Смотри мне прямо в глаза), – строго и зло приказала ему Ягарья.

Другие двое, оттолкнув от себя Шуру, принялись кричать на солдата, зачарованного взглядом русской ведьмы. Не больше пяти секунд он смотрел на нее, зрачки его расширились, не смотря на яркое полуденное солнце, лучи которого прорезали лес. Немец стал медленно поворачиваться к своим, дуло его автомата было по-прежнему направлено от него.

– Was machst du? – закричал один из немцев, после чего тот расстрелял их обоих. Тряхнув головой, словно проснувшись от дурмана, солдат свободной рукой прикрыл от ужаса свой рот.

– Habe ich das gemacht? Es kann nicht sein! (Это сделал я? Не может этого быть!) – пробормотал он.

Шура, которая доползла до своего рваного платья, вытащила из кармана коробок со спичками, чиркнула одной из них.

– Гори, сволочь, – сказала она и дунула на спичку. Огонь тут же перенесся на немца, и тот вспыхнул, как фитиль.

– Шура, не надо! – закричала Никитична и побежала к дочке. Глаза у девушки налились кровью, черные зрачки злобно наблюдали за тем, как ее враг горел заживо. Он направил на нее автомат горящими руками, но Никитична успела толкнуть его, и пули достались старым стволам деревьев. Немец, который был ненамного старше самой Шуры, полыхая, как та спичка, кричал и катался по земле, пока не остановился и не замер. Голая девушка с растрепанными волосами, довольно улыбаясь, наблюдала за корчами врага.

– Они ничего с тобой не сделали? – закричала, наспех надевая на дочку порванное платье, Никитична.

– Не успели, – продолжая злобно улыбаться, ответила Шура.

– Ох, зря мы так, – сказала Ягарья, стоя над уже догорающим трупом, – зря. Огонь могли увидеть. Надо скорее закопать их, да подальше от нас, в лесу.

– Они заслужили этого, – спокойно сказала Шура. Ее дрожь унялась, сердце замедляло ритм до нормального состояния.

– Да, возможно, – ответила Павловна, – но тем самым мы навлечем на себя беду. Пойми, девка, – она тряхнула Шуру, отчего даже глаза у той цвет поменяли, зрачки стали маленькими, а сумасшедшая и даже злобная улыбка сошла с губ, – ты убила человека. Нет, не человека – ты убила немца. И остальные этого так не оставят. Они придут искать их.

– Значит мы убьем и их, – ответила Никитична. – Павловна, пойми, у нас нет выбора.

– Я знаю. Знаю. Я останусь здесь, а вы идите в дом. Пришлите тех, кто покрепче. Надо могилу выкопать глубокую. Природа благоволит нам – ветер дует от деревни, звук от стрельбы унесло в лес. Иначе нас сегодня всех бы и перебили.

Тело догорало. Неприятный запах горелого мяса и человеческого жира разнесся по лесу – ветер и правда не дул в сторону деревни. Ягарья подошла к двоим расстрелянным солдатам: им обоим не было и двадцати пяти лет, как решила она. Молодые и глупые, получившие власть и оружие. Один еще дышал, что-то в груди у него булькало, кровь тонкой струйкой вытекала изо рта.

Конец ознакомительного фрагмента.