– Ты чё, спишь там, шмонь старая? Э, алё! Жопу, говорю, сорвала на Тузы!

Чалая, покряхтывая, встала от горящей на этаже бочки и осклабила лыбу для Финки во всю ширь – так, красавнулась малоха. Но не, не прокатило: со съеденными-то зубёхами, да её палёной мордой, и греющего на житуху себе не найти. Зато зубы хотя бы при ней. У оборзевших босявок и зубов-то нет– повышибали в Курятнике, чтоб не рыпались.

Финка скрючил мурло на её красоту.

– Да ёпа ты, Дунька-вырви-глаз! Хорош цинковать. Крышак всю ночь по-чёрному угорал, а тут закутыш к мизге блатуется, Верста его по Праву гонят. Сама сечёшь, чё там за темы. Подорвалась на Тузы регом!

Чалая только плечами пожала и поплелась на Тузы. Ей-то чё за подвалохшного впрягаться? За её-то слёзы на Каланче впряжётся кто? В последние годы так вообще прижимает до пердячего пара.

Карга Вышку контролит, в Центре без Каланчи с голоду копыта откинешь, а жратва всем нужна. Вышка Карги на блатном месте торчит – соседскую кутышню щипать можно и подходы к хазе своей шухарить. Да только от Вышки – окна одни, стены, лестницы да этажи всякой туфтой размалёванные. По молодости Чалая тоже по тем стенам мазала – похабщину всякую: за банду клялась жизнь просрать! А банда её как обосрала? Не, на стенах туфту мазать – теперь для малых и для мизги, не по лычкиной масти.

Громыхало Версты за версту и услышишь. Крышак окопался на тридцать восьмом, хотя всегда торчал на Тузах – под самой крышей, видать спустился к своей свежей Цаце, пока Финка на Валеты за Чалой мотался. Птахи кантовались под крышаком, этажа на два вниз, вот в Курятнике крышак хипеж и поднял – на всю Каланчу слыхать, крепкий рассольчик.

– Ты, чадь подвалохшная, чё нарисовался? Ты ваще чухаешь к кому блатуешься, а? Чё хавальник завалил – стух, закутышек?

Пацан перед Верстой на обмотки свои пырится – всё, типа, верно, по Праву стоит, а Верста в край оборзел – норов такой, Чалая вызнала. Версте и Право по боку: хоть отмораживайся на вписке, хоть с душком отвечай. Хлипенькие закончики у Центральных, а на Каланче у Карги так ваще беспредел. Не, Верста – херовый крышак, есть с кем сравнивать: сколько Чалая с ними, с крышаками, лично по личному зналася! Верста агрит на кутыша: в лапе бутылка плесухи, буркалами буровит – кароче, гужуется во всю дурь.

Верста отхлебнул из бутыли и прижал к себе лапищей такаю же гашенную Цацу. Из-под дырявых колгот у шлындры ободранные коленки торчат, пальто нараспашку, майка жёванная под ним. Ухмыляется, курва, на закутышка пырится, как на крысёнка. Чтоб ей лохань разодрали! Вот такие банжихи у Чалой сытую жизнь подрезали.

– О-о, мля… – засёк наконец крышак Чалую на булдуаре. – Ты зацени, кто нарисовался! Не подохла ещё, звезда старая? А ну-ка, греби сюда, ну… ближе-ближе, не ссы, я добрый сёдня!

Цаца хрюкнула у крышака под боком и к плесухе граблькой потянулась. Но крышак бутыль ей не дал, добрый Верста жилился.

Чалая попёрлась к закутышку, но встала не так прям ваще возле подвалохшного, а слегонца побоку. Не лычкина бы масть, давно бы её на Кольцо за топляк сторговали. Но чёт палёным подванивает: Верста разошёлся, видать, и масть не спасёт.

Крышак малоха шатался и рожу морщил; в бухих мозгах, видать, пошивеливалась мыслишка.

– Подгон для вас, – поворочал он языком. – Зима будет…

Цаца заржала.

– Ша, падла! – тряхнул он шабалду. Та заскулила, захлюпала. Крышак прижал её косматую башку к себе, потрепал малость, даже бутыль подарил.

– Да не базлань, Торичка! Я ж люблю тебя, курву. Любовь – знаешь?

Чё-то промямлив в ответ, Цаца хлебнула, приберегая бутылку за донце. Простой ведь Птахой в Карге под загонами шворилась, но вот те на – к крышаку в койку пульнулась. Обычно-то крышаки в Цацы коренных брали, или свежих батонок с подвальчиков, а не сливной бак бригадный, да Версте по херу – обмарался и рад.

– Ну чё, зима будет, – молол дальше хмельной крышак. – А в Карге не курорт, сука. Карга вам не вшивый «гоп-стоп», от Карги кутышня по подвальчикам щемится, а мурлогоны, типа Скорби, мозгой наперёд пораскинут: рыпануться, нет?

Крышак закутышка-то закумарил, тот и бебики-то не знал куда пялить, а вот лычке его ботва на вороний хер не упала. Она больше Цацу срисовывала. Вот бы ей, Чалой, на пяток лет помоложе быть, кто бы тогда на Тузах форсил?

– Лыка! – рыкнул крышак. Засёк, падла, что она тормозила. – Ты чё морозишься, лепила роденая, совсем по мизге пошла?.. У-у, да ты сама, как мизга старая, крысья мать.

– Не старая я, мне тридцать девять.

– Че?!..

Она чё, вслух сказала? Ё-ма-на… само с языка черканулось. Ну, умела она считать, не перед Верстой же глуздем светить? Лучше закочемарить и дуркой прихериться.

Верста лапищу потянул, капюшон грызлый с толстовки тянет, а тот не тянется: дубак ночью, так закупоришься – на гольё прирастёт. Под кургузкой мешки шорхают, дрянью всякой прифальцованные. Когда от дубака жопа сморозится, плевать ваще: хоть как кутыш обкрутишься.

– Ну и тырло у тебя… – прогудел крышак, в упор глядя на лычкины щи. Цаца под его лапой сильнее ранещнего заржала. Тут Чалую и жегонуло! Галились-то не над ней – над её рожей галились! Была чушка босячая, да на срезе подправили!