Вой убежал, а Митька к Софье:

– Не придется тебе нынче ратиться с северянами. Ступай на торг спокойно. Одна не ходи, осержусь, – кивнул и пошел с подворья.

Да и Софья не задержалась. Кликнула девку свою и пошла неторопко к берегу, на каком раскинулся широко Порубежненский торг. Глядела на него боярышня и радовалась: гомонливый, богатый, пестрый. Первый ряд со снедью и рыбой, послед – медовуха и иное питье, а уж далее кто и во что горазд: ткачи, оружейники, золотого дела мастера – все снесли торговать свое.

Боярышня к оружейникам не пошла, знала, что верховодит там Яшка Зубаткин. Ему верила: мужик честный, правда, злобный. К ткачам вчера ходила, мзду сняла и сочла до темени. А вот у тёток, какие торговали хлебом, не была давненько. Туда и сунулась, пройдя по тесным рядам, как по ложнице своей.

Шла и примечала – торговки, увидев ее, зашушукались. Одни остались стоять, а иные – заметались. Вот их Софья запомнила, к ним и пошла по порядку. У лотка пройдохи Натальи Ласкавой боярышня остановилась, завидев парня, какой торговал калач.

Высоченный, широкоплечий, чернявый. Волос густой, брови вразлет. Рубаха на нем белого полотна, опояска старая, потертая и меч на ней долгий в простых ножнах. Софья его не знала, с того и разумела – с ладьи, пришлый.

Пока боярышня разглядывала приметного воя, Ласкавая протянула тому пухлый хлеб:

– Деньга с тебя.

Тут Софья не сдержалась и шагнула ближе к ушлой бабёнке:

– Деньга? Ты, Наталья, краев не видишь? – Софья голову подняла высоко, выговаривала негромко. – Калач последней слежалой муки и деньга? Уговор был про полденьги, потому и за место на торгу я с тебя не взяла. Сколь наторговала по деньге?

– Так берут ведь, платят, – тётка заметалась взором, побагровела.

– Про берут я не спрашивала, разговор об том, сколь ты недодала, – Софья изогнула брови. – За день калачей с десяток продаешь? Накину еще и на караваи. Ввечеру сочту и обскажу тебе твой долг.

Софья говорить-то говорила, а сама чуяла, что смотрит на нее пришлый вой, да так, что шея чешется.

Ласкавая, видно, вздумала оправдываться, но смолчала. А как иначе? Боярышня взглядом ожгла, тем и запечатал рот торговке. Баба кивнула, голову опустила, потом уж отдала вою полденьги и отвернулась.

Софья шагнула уж от лотка, да вой встал поперек дороги:

– Чьих ты? – голос-то глубокий, красивый.

– Тебе что за дело? – боярышня выпрямилась горделиво и глянула в глаза наглому…

Лучше б не глядела! Очи-то черные, блескучие, взгляд такой, что щеки боярышни румянцем полыхнули!

Софья замерла, застыла, да и сам вой чуть обомлел, по всему видно. Так бы и стояли, играли в гляделки, да влезла девка, какую боярышня взяла с собой на торг. Встала меж ними и высказала, глядя на парня:

– С дороги, вой, – насупилась. – Боярышня перед тобой.

Парень сморгнул и уставился на деваху злобно. Та сжалась, потупилась, но не отступила. Софья в тот миг провздыхалась, порешив ответить наглому:

– Не слыхал? С дороги, – и шагнула.

Вой брови изогнул грозно, но с места не двинулся:

– Боярина Вадима дочь? – вопрошал, будто пугал.

– Ты кто таков? – боярышня озлилась. – Как смеешь говорить со мной? Как смеешь не пускать? Ратных клину, что делать станешь?

Парень и бровью не повел, откусил от калача и жевать принялся. Глядел на Софью с интересом, а как прожевал, так и наново спрашивать начал:

– Чего ж злая такая, смурная? Доля незавидная?

– Получше твоей, – Софья оглядела парня с ног до головы, мол, небогат.

Тот ухмыльнулся:

– Злато не в радость, боярышня? – глумился. – Отец твой куда как богат, ты вон в шелка разодета, а не улыбаешься.

– Было б кому улыбки кидать, – Софья шагнула вперед. – Ступай своей дорогой, – обошла наглого и двинулась по ряду.

Пока шла, разумела – коленки дрожат. Видно, с того и обернулась глянуть на воя. Тот про калач забыл, держал его в руке и глядел вослед Софье, тревожил чернючим взором.

Опомнилась боярышня уж в ряду с медовухой, продышалась и увидела Проньку Худого: сидел мужик позади лотка и деньгу считал. Хотела Софья и с него спросить мзды, да раздумала. Ругаться сил не осталось, а все с того, что вой растревожил. Такого боярышня за собой и не помнила, потому и растерялась, и зарумянилась.

Вышла с ряда, встала в сторонке и вытащила из рукава орех – любила лакомство такое более всех других. Разгрызла, откинула скорлупку и захрустела ядрышком. Посмотрела на девку, какая топталась поодаль и стерегла, потом оглядела народец: кто успевал заметить Софью, тот кланялся едва ли в не в пояс. Послед мазнула взглядом по ладьям, каких в достатке стояло у причалов, по рядам со снедью и едва не поперхнулась, увидав давешнего парня.