С Денисом они сидят с утра. К ним заглядывает Ирина Валентиновна, интересуется, почему они не вышли к завтраку. Неробов тоже беспокоится. Денис простудился, голова у него гудела, а нос сильно распух.

– Это мне не помешает, – уверяет он.

Дома сейчас – самое безопасное место. Отсюда они выйдут на связь с ИК-4/21.

– А оттуда смогут определить, где мы?

– Нет, мы направили звонок через телефонную станцию. Он должен прийти в ИК, а к тому времени его закроют или… мы переберемся в другое место. Не бойся. Я работаю.

Денис всегда был совой. С утра его лучше было не трогать. Он или читал, или сидел за ноутбуком. Чем ближе к вечеру – тем он становился активнее. Десять вечера – для него это был разгар рабочего дня.

– Мы живем в мире, придуманном жаворонками, – жаловался он, – проклятое наследие индустриальной эпохи, когда весь город по гудку просыпался к шести утра к первой смене.

Он считал, что дело не в том, что жаворонки любят утро, а совы – ночь. Он считал, что у сов и жаворонков время течет по-разному.

У жаворонков время бежит вприпрыжку, а у сов идет медленно и размеренно.

Поэтому Неробов переживал, а его сын терпеливо ждал развития событий.

Все бы ничего, но неясна роль Акимова в этой ситуации. Сам он выхода на местных не имеет, просто согласился оказать кому-то услугу.

– Так твой Акимов кто? Типичный порученец. Имеет доступ к административному ресурсу, советует, страхует. Делает работу для других. Опять имеет доступ к денежным средствам. Он рискует не просто так. Ты мог бы намекнуть, кто тут замешан и как.

– Не грузись, Коля. Свои косяки мы сами исправим.

Врет, конечно, Миша. Давно бы улизнули с Акимовым, если бы в полиции с них не взяли подписку о невыезде.

– Придется тут задержаться.

Адресок гостиницы он не оставил, но на то Неробов и сыщик, сам найдет. А он ничего и не искал специально, само находилось. Николай Ильич только-только пытался разобраться, в какой жизни живет. Детективы, которые давали объявления в Интернете, казались Николаю Ильичу богами, владевшими личным сайтом, со связями и доступом к базам, они имели работу, а он – только выговоры от начальства. Казалось странным, что, дожив до шестидесяти лет, он так и не научился заводить отношения с людьми. Не имел он такого опыта, что делать, а ведь кто-то и вовсе умирал, ничему не научившись. Так что Николай Ильич еще имел шансы успеть пройти выучку.

– Раньше Михаил меня не вспоминал, а тут телефон нашел и специально позвонил. И разговаривал уважительно, о тебе расспрашивал, – передавала Ирина.

Неробов с Хлебновым росли в одном городе, так что вполне могли бы знаться в молодые годы. Просто в то время, когда Неробов играл в теннис, Михаил Иванович катался на велосипеде по берегу Волги. Так распорядилась судьба: одному подарила велосипед, а другому – теннисную ракетку.

Неробову хотелось бы знать, что именно успела выболтать его женушка.

И хотя с возрастом Ирина смотрелась бледновато, Неробов продолжал ею восхищаться – в немалой степени за неприхотливость и бесхитростность. Она искренне радовалась, что так удачно нашла заказ для мужа. Ее веселая убежденность, что все будет хорошо, мешала ему отказаться. Дело представлялось ему безнадежным. Кроме этого, сама мысль находиться у кого-то в подчинении выводила Неробова из себя.

– Вот у меня и появился клиент, – он боролся с тоской.

– Нет, потерпевший, – возразила жена.

– А вы подумайте получше, Ирина Валентиновна, мало ли что может выясниться. Например, убийство Митова подстроил кто-нибудь из его домашних.

– Быть такого не может, – стояла на своем жена.

Хлебнов встречается ему на набережной в рыбачьем прикиде и ничем не напоминает генерала. В таком виде его не хотят пускать в ресторан, а ему как раз необходимо выпить пива.

Он жалуется, что им с товарищем пришлось задержаться в городе.

– Знаешь, такое ощущение, что ваш Башаров не торопится работать. Уважаемого человека убили, а его это не особенно волнует. Приходится за ним ходить. Вы все тут такие неповоротливые?

Это значит только одно: Башаров не получил приказа. Дело не согласовано.

– Не дуйся, Хлебнов. Давай покатаемся по городу. Если у тебя есть время. А то ты уже три дня здесь, а города не видел. За двадцать лет у нас многое изменилось.

– Нет. Давай ко мне. Накатим еще. – Уже вечность ни с кем не разговаривал.

У себя в номере он налил в стаканы коньяк и подвинул один Неробову.

– Вот, – сказал он. – Коньяк.

Комната была темной, и верхний свет не горел, а света от ночника хватало на то, чтобы осветить стол, где стояла бутылка коньяка. Если что и видно, то это коньяк.