Среди расфранченной молодежи у винной лавки Айос узнал кое-кого из ювентов Алкиноя. Он ненавидел их за жестокие ночные забавы и считал позором и проклятием Константинополя.

И, наконец, одноногий нищий с костылем, Исавр, сообщил Айосу кое-что полезное на том странном языке, который не был ни греческим, ни латынью. Этот жаргон, понятный далеко не всем, был языком тайной империи, языком посвященных.

Наряду с могучей Римской империей, управляемой императором Юстином [9] , существовала другая, невидимая, над которой император не был властен; империя, простиравшаяся от края до края древнего мира и не ведавшая национальных границ. В ней был свой язык, свои тайные знаки, свои законы, ее подданные знали обо всем происходящем в мире и умели мгновенно передавать новости: слухи о передвижениях диких гуннов или восстании на туманных Британских островах, известия о чуме скота в Месопотамии и сведения о вздорных распрях богословов в Африке — любая информация достигала ушей Айоса гораздо раньше, чем становилась достоянием столицы, и все это благодаря имперской секретной службе.

Этой скрытой от глаз империей было всемирное Братство Нищих.

Примерно в полдень на площади Афродиты Айос заметил невысокого коренастого купца. Грек по происхождению, тот с нескрываемым восхищением любовался мраморной красотой богини.

Чужеземца звали Дат. Одетый не без изящества, с тяжелой золотой шейной цепью, украшенной тремя великолепными изумрудами, с аккуратно подстриженной бородкой, он держался уверенно и посматривал вокруг живыми пытливыми глазами.

— Обол! Один обол! — проквакал Айос. — Добрый чужестранец из Египта, пожалей несчастного горемыку!

Купец перевел взгляд со статуи на калеку, его рука потянулась к кошельку.

— Вот, возьми, — коротко проговорил он, бросая нищему не жалкий медяк, а целый серебряный денарий. Айос разразился в адрес щедрого чужеземца хвалебной тирадой, но прежде незаметно попробовал монету на зуб. Бородатый купец со спокойной улыбкой смотрел на урода, не торопясь уходить.

— Слушай, нищий, откуда тебе известно, что я из Египта?

— Я угадал это по вашей изысканной манере носить пеплум [10] , — отвечал Айос со льстивой гримасой. — Я всегда считал, что Египет — страна мудрости и веселья. В особенности прославленная Александрия.

— Ну, раз ты так много знаешь, — рассмеялся польщенный Дат, — скажи, кто изваял эту прелестницу?

— Некоторые говорят — Пракситель [11] , но никто не знает наверняка. Она появилась тут очень давно, еще до того, как Константин Великий сделал Византий своей столицей.

— Она прекрасна. Я привык ценить красоту.

— Ваша милость впервые в Константинополе?

— Да.

Этим утром Дат ступил на землю Византии в порту, куда его доставил его собственный корабль, груженный хлопком, слоновой костью, кожами и душистой смолой. Он в первый раз любовался этим удивительным городом. Все, что он видел, приводило его в восторг. Да, поистине столица была великолепна! Даже Александрия, жемчужина Египта, не могла сравниться с ней. Величественные здания, пестрая толчея на шумных улицах с многочисленными лавками и заведениями… И кого здесь только нет! Рыбаки, уличные менялы, торговцы сладостями и дичью, брадобреи, продавщицы улиток! Их крики смешиваются с грохотом повозок и экипажей, и все это сливается в сплошной мощный гул, напоминающий шум далекого океана.

Ранним утром, когда корабль Дата еще только приближался к порту, бороздя Пропонтис, названный позже Мраморным морем, купец ощутил близость огромного города. Прибрежные волны, насколько мог охватить взор, буквально кипели от обилия больших и малых судов. Тяжелые грузовые корабли со скотом, зерном, шерстью, фруктами, остроносые военные галеры, сверкающие веслами, утлые суденышки рыбаков, прогулочные лодки — все спешили в порт или прочь от него.

Дат с беспокойством размышлял о судьбе собственного товара. Будет ли на него спрос при таком размахе торговли и изобилии всякой всячины?

Но едва его корабль причалил к берегу, на борт хлынула толпа суетливых перекупщиков, старавшихся перекричать друг друга. Спустя несколько часов охрипший Дат продал все, причем прибыль превзошла самые смелые ожидания. Оставалось лишь разгрузить судно с помощью рабов. Таким образом, у него впереди был целый день для знакомства с этим чудесным городом, столицей столиц.

Мысли Дата прервал нищий на осле.

— Если ваша милость даст мне еще одну монету, я, пожалуй, смогу сообщить кое-какие сведения о Константинополе.

— Какие же это сведения? — спросил Дат, улыбаясь.

— Любые. Ваша милость ценит красоту. А раз так, ваша милость должна любить и наслаждения. Я могу дать совет, где найти и то, и другое сразу.

Купец ухмыльнулся.

— Держи свою монету. Да не кусай, она не фальшивая, настоящий серебряный империал. Ну, где же эта твоя обитель красоты и удовольствий?

Айос зажал монету в кулаке.

— Прежде всего, ваша милость, перед вами лежит улица Женщин, самая известная в стране.

— Что? Бордели? — купец нахмурился. — Это я уже видел. Меня в них ничто не прельщает.

На мгновение Айос задумался. Чем бы заинтересовать бородача и выудить у него еще один денарий? Что нового можно найти на улице Женщин?

Там обитали блудницы всех рангов: педаны — самые дешевые, пристающие к мужчинам на улице; квазиллярии — бедные служанки, продающие себя за несколько медных монет, спешащие потом к своим прялкам и домашним делам; копы, или девушки из винных лавок, накачивающие клиентов вином хозяина; перегрины — иностранки, обещавшие необычные услуги; сальтатрисы и фидицины, сочетающие свое ремесло с танцами и игрой на флейте, их обычно нанимали для обслуживания пиров; мимы, или актрисы цирков и театров, использующие сцену для привлечения клиентов; люпинарии, занимающие вполне приличные дома, где у каждой была комната и на дверях красовалась табличка «оккупато», если внутри был гость; даже саги, уродливые старухи, бывшие проститутки, продающие теперь любовные зелья, снадобья для избавления от нежелательной беременности и занимающиеся сводничеством, гнездились здесь.