Когда она закончила, Антонина вздохнула.

— О, да, я знаю Лукиана. В Дидаскалионе* мы учили это наизусть. Но никакие слова не сделают старика приятным тебе.

Хризомалло усмехнулась:

— У Антонины не зря позеленели глаза. Она завидует — ведь правда, дорогая?

— Завидую? Я? — вспыхнула Антонина. — Это просто смешно. Я вполне довольна. К тому же, — добавила она мрачно, — что проку в деньгах? Люстральный налог [18] опять повысили, сборщики податей вьются вокруг, как туча саранчи. Если так пойдет и дальше, мне останется только вновь вернуться к добродетели.

— Ты намерена вернуться к добродетели, дорогая? — улыбнулась Феодора. — Это будет великое чудо, вроде падения луны на землю. Предсказатели сочтут, что близится конец света!

Это позабавило Антонину, и она рассмеялась, встряхнув кудрями. Прозвучавшая в ее словах горечь была понятна каждой куртизанке. Современному читателю трудно представить себе нравы и обычаи шестого столетия, в том числе и положение куртизанки в обществе. Христианская церковь все более активно преследовала торговлю телом, но все эти попытки сталкивались с традиционным отношением народа к древнему ремеслу. Общество не выказывало к жрицам любви ни ненависти, ни презрения, куртизанки жили свободно, открыто занимаясь своим делом, многие из них преуспевали и были вполне независимы, а мужчины считали удачей добиться благосклонности знаменитой фа-мозы.

В Константинополе, где проституцией занимались около тридцати тысяч женщин, богатые куртизанки пытались возродить славу гетер Древней Греции, где имя Аспазии [19] произносилось вместе с именем великого Перикла [20] , Сафо [21] царила среди современных ей поэтов, а Фрина не только без колебаний обнажала свое совершенное тело, но и была так богата, что за свои деньги восстановила разрушенные стены Фив.

Красота Феодоры и текущая в ее жилах греческая кровь как нельзя лучше способствовали преуспеянию в ее ремесле. Она родилась на Кипре, где, по преданию, появилась на свет Афродита, храм которой на Пафосе был когда-то одной из самых любимых и почитаемых святынь. Любовь во всех ее проявлениях считалась в Древней Греции высшим чувством. На знаменитом острове существовал веселый обычай, следуя которому каждая женщина, даже самая добродетельная по натуре, должна была хоть раз в жизни послужить Афродите и отдаться незнакомому мужчине. Это расценивалось как жертва божеству любви, могучей покровительнице всего живого на земле, и женщины Кипра не спешили расставаться со старыми традициями вопреки унылым христианским заповедям. Слово «киприанка» звучало для женского уха как тонкий комплимент и похвала ее искусству в любви.

Константин Великий приказал разрушить храм богини на Пафосе и построить на его месте христианский храм. Но старые обычаи не умирают вместе с разрушенными зданиями и не рождаются с написанием новых законов. Обворожительные женщины Кипра служили культу любви, как и раньше, и Феодора, не видя ничего предосудительного в ремесле куртизанки, гордилась красотой, доставшейся ей от предков, и возможностью продавать свою любовь за деньги назло нудным проповедникам и ханжам, предающим Афродиту поношению.

Между тем обитательниц улицы Женщин огорчали не только нападки толкователей Экклезиаста [22] .

— Почему они опять повысили люстральный налог? — спросила Хризомалло в тон невеселым словам подруги.

— Не знаю, — отвечала Антонина. — Этот налог берут только с куртизанок, он растет с каждым днем, сборщики податей просто совесть потеряли. Кончится тем, что они уничтожат нас всех непомерной жадностью.

— Ты думаешь, они хотят нас разорить?

— Не знаю, но все это просто ужасно, — вздохнула Антонина. — Всему виной старая императрица, помяните мое слово. Сейчас она называет себя Евфимией, как будто мы не знаем, что ее настоящее имя Лупициана и когда Юстин купил ее на рынке, она стоила куда меньше, чем эти изумруды. Поэтому она и ненавидит нас.

Феодора покачала головой.

— Я тоже считаю, что во всем виновата женщина, но совсем не императрица. Она несчастна, стара и глупа.

— Но ни у кого нет такой власти! — возразила Антонина.

— Почему же? Я знаю такую женщину.

— Кого?

— Куртизанку.

— Да ты шутишь! — Антонина и Хризомалло удивленно воззрились на подругу.

— Я имею в виду Хиону Боэцианку. Не она ли сейчас любовница префекта [23] Иоанна Каппадокийца?

Обе девушки молча кивнули. Феодора сняла ожерелье и протянула его Тее.

— Хиона требует все новых и новых подарков от префекта, а тот увеличивает налоги. Толстая Хиона с желтыми крашеными волосами грабит нас, она получает деньги, рабов, драгоценности — и все это оплачиваем мы!

Феодора спустилась по ступенькам в теплую ароматную воду и поплыла. Дно маленького голубого бассейна украшал дельфин, искусно выложенный из мозаики. Теперь в купальне слышались только всплески воды — подруги медлили, молча обдумывая слова Феодоры. Когда она наконец вышла из бассейна и дала Тее обтереть себя, Хризомалло направилась к массажной скамье, а Антонина стала надевать украшения.