Я могла быть такой же, как и все. Мне могло быть просто жаль таких людей, правда, искренне жаль. Но я не хотела бы иметь ничего с ними общего. Я бы избегала таких людей, опускала глаза вниз, проходя мимо них. Я была бы веселой девочкой, в мире которой все было бы идеально красиво, и ни к чему было бы портить этот мир чем-то печальным. Кто бы мог подумать, что судьба сыграет такую злую шутку с моей семьей, и раскрасит жизнь не только радужными красками? Хотя нет, они все же были радужными.

Когда моей маме сообщили, что она родила девочку не такую, как все, то ей сразу предложили отказаться от нее. И такие мысли у нее были, но моя бабушка этому воспрепятствовала, а папа поддержал тещу. И у Жени появился шанс прожить свою жизнь в семье, где ее любили. Через три года после рождения Жени появилась я, здоровая и красивая. Мои родители вздохнули с облегчением. У них все-таки могли быть нормальные дети. Но я никогда не считала Женю ненормальной. Особенной – да.

Женя была целой палитрой красок, иногда серых и коричневых тонов, когда она периодически лежала то в реанимации, то в больнице; иногда спокойных синих и зеленых, когда она рисовала свои фантастические, ни на что не похожие, картины; а иногда, буйствующих в несдержанности, оранжевых и красных, когда мы с ней танцевали, и кружились, кружились…

Мы все так отчаянно верили, что все будет хорошо, и наша солнечная девочка справится с нестабильно работающим сердцем, частыми инфекциями и осложнениями после них. Но вера с примесью отчаяния и знания всей правды не приносит ничего хорошего.

– Аня, ну так что? Пойдешь в синем платье? – резко прервала мои мысли мама.

– Да, – успокоила я ее, хотя все еще внутренне сопротивлялась этому согласию. – Мне пора, иначе праздник знаний пройдет без меня.

– Удачи, дорогая. Приеду в конце сентября, и все будет как раньше. О, и не забудь про сегодняшнюю фотосессию для каталога! Люблю тебя, моя прекрасная модель!

Я поморщилась. Мне всегда было смешно называться моделью, в отличие от мамы, которая гордилась применением на меня этого модного ярлыка. Кто такая модель? Та, которая демонстрирует и продает. Все, что можно продать. Свое лицо, свое тело, одежду, обувь, драгоценности, машины, дома, свои мечты, и, наконец, свою жизнь. Я не хотела стать такой, тем более сейчас, когда была знакома с ценой звания модели не понаслышке.

– Не забуду, – проговорила я, сжимая кулаки и впиваясь ногтями в ладонь. Провались она пропадом, эта фотосессия! – Бабушке привет. Пока, мам, – с огромным облегчением я повесила трубку, глубоко вздохнула и стала снимать с вешалки синее платье.

Погода первого сентября выдалась на редкость чудесная. Или просто мне, как девушке, до этого жившей в северном городе, было непривычно наблюдать теплую осень в Москве. Я вместе с отцом шла по оживленному тротуару, радуясь солнцу и в то же время очень переживая, как встретят меня одноклассники. Я была благодарна папе, что в эту трудную для его дочки минуту, он поддерживал меня своим присутствием. В руках он нес чудесный букет из одиннадцати белоснежных хризантем, а аромат этих цветов шлейфом тянулся за ним.

– Почти пришли. Школа за тем поворотом. Ты уверена, что не хочешь вернуться домой и переодеться? Время еще есть. – Отец оглядел меня с ног до головы, на его лице светилась улыбка.

Папа прекрасно видел мои утренние блуждания в поисках подходящей одежды для школы. До последнего я хотела пойти в серых зауженных брюках с пиджаком в тон, лоферах и светло-голубой блузке, но голос разума не пересилил просьбу мамы надеть платье. Точнее не так. Просто я не хотела быть собой, и поэтому я была в нем, в том самом синем платье с рукавами три четверти и длиной чуть выше колен, в тех самых красных туфлях на достаточно высоких, но устойчивых каблуках. Платье облегало меня во всех местах, которые, быть может, и не следовало так облегать в школе. Мои волосы были уложены слегка волнистыми прядями и доходили до поясницы. Ужасная черная подводка на глазах отвлекала внимание от полных губ, покрытых лишь прозрачным блеском. Хотя и настало время, когда многие девушки всеми доступными средствами делали себе именно такие губы, свои я не любила, считая их слишком пухлыми и притягивающими ненужное мне внимание от мужского пола. Я знала, что думал папа, шагая рядом со мной. Но он привык. Ему пришлось привыкнуть и ко мне такой. Потому что другой меня уже почти не было.

– Уж как-нибудь так прохожу! – Я поправила лямку сумки, спавшую с моего плеча, и подумала, что лучше бы в этой новой школе тоже была введена школьная форма, как в предыдущей, куда я ходила.

Папа взял меня за руку и крепко сжал ее три раза. Он, сколько себя помню, всегда так делал, чтобы дать мне силы преодолеть очередной страх. Так было, когда я училась кататься на велосипеде, боясь вновь упасть; так было, когда я боялась очень важной контрольной по математике (этот предмет всегда давался мне нелегко); так было, когда я приходила в новую школу в первый раз, как сейчас. Но мой самый большой страх никто не мог помочь преодолеть. Когда со мной случилась беда, папа не сжал мне руку, не помог так, как бы я хотела. Хотя нет. Юридически он сделал все, что мог. Но в остальном отец не знал, что делать. И я его не винила. Я и сама не знала.

Моя новая школа совсем не выглядела так же, как и другие в городах, в которых я бывала. Она была построена давным-давно, конечно, была отреставрирована, но сохранила самобытность здания середины девятнадцатого века. Не смотря на мою нелюбовь к новизне, школа мне понравилась. Около нее росли яблони, и сладкий аромат спелых яблок заполнил всю площадку перед зданием. Стоял гул и смех старшеклассников, большинство из которых, встретившись лишь в первый день осени, после каникул, не могли наговориться.