Еще день спустя, прямо с утра, буквально во время завтрака, стенд осветился призывной надписью. Надпись зримо угрожала визитом на Проект его, Проекта, отца-основателя: историка, археолога, профессора кафедры археологии Тамбовского университета и даже члена Академии Наук СССР товарища Бабаева.

Сотрудники даже как-то подтянулись, и так, подтянутые, ходили потом несколько дней – пока Самый Главный, наконец, не приехал.

Тот же самый экран теперь сообщал, что сегодня, в субботу, в большом лектории состоится (именно так: не пройдет, а именно что состоится) научно популярная лекция на интересную тему «что мы все тут все забыли». Конечно, настоящее название лекции звучало как-то иначе, немного более длинно и значительно более официально, но общий смысл сводился к фразе в кавычках.

Была указана явка «по желанию», но коллеги всех уровней и родов деятельности, посоветовавшись, решили явиться в полном составе – кроме тех, несомненно, счастливых товарищей, коим повезло в это время дежурить. Мало кому уже были известны истинные черты характера академика Бабаева, слухи же утверждали разное: нарваться на последствия, например, мстительности, связанной с мнимым неуважением, не решился никто, даже некий уважаемый иностранный профессор.

Кстати, о профессоре: я собирался идти вовсе не потому, что чего-то там боялся или не хотел обратить на себя начальственный гнев. Мне действительно было интересно, хотя суть Проекта я, конечно, представлял, и не в общих чертах, а довольно подробно.

То же самое заявляли все окружающие: кого ни спроси, нарвешься на часовой рассказ о сути Проекта и природе вещей, мол, все знаю и готов рассказать, но на лекцию академика шли тоже все. Благо, большой конференц-зал мог вместить всех сотрудников Проекта, включая административные, охранные и даже санитарно-технические службы, не менее трех раз.

Товарища Бабаева ждали прямо сейчас: конкретно, в семнадцать часов вечера, и он не замедлил явиться, причем минута в минуту.

Академик вступил в зал с видом римского триумфатора: прямая, почти кавалерийская, осанка, благородных седин голова на крепкой мускулистой шее, движения плавные, неторопливые и даже самой траекторией своей внушающие неизбывное уважение аудитории. Немедленно складывалось ощущение, что выход к кафедре – не просто несколько шагов в стенах учебной аудитории, а некое, почти театральное, действо, отработанное и отрепетированное тысячами повторений.

Легкомысленные синие штаны, сшитые, кажется, из плотной парусины, грубой вязки свитер с длинным рукавом и крепкие экспедиционные башмаки толстой кожи становились совершенно незаметны на фоне носителя. Товарищ Бабаев, наверное, выглядел бы столь же достойно и в строгом деловом костюме (с галстуком), и в полевой униформе, и даже прямо в плавках, маске и ластах где-нибудь на побережье теплого моря.

Еще я не увидел, как ни вглядывался, во внешности и манере вести его ничего русалочьего, даже несмотря на то, что внучка академика, Наталья, обнаруживала просто портретное сходство с великим дедом – за исключением, разве что, очевидного полового диморфизма. Видимо, русалочностью своей Наталья пошла не в деда, а в бабку. Или и вовсе в одного из родителей.

Бабаев-старший, тем временем, прошел свой путь в науке до самой кафедры, в часы комсомольских и партийных собраний подрабатывавшей еще и трибуной, утвердился за ней накрепко – бульдозером не сковырнешь! – и принялся вещать.

Повторюсь: суть Проекта, точнее, его нынешней, заключительной, фазы, была известна мне доподлинно и в деталях, однако, слушать академика было интересно даже информированному мне.

В зале мы расселись как-то группами: отдельно научники, инженеры и конструкторы, отдельно администрация, совсем наособицу – рабочие, технический и обслуживающий персонал. Студенты и аспиранты, которых оказалось неожиданно много, традиционно оккупировали галерку. Атмосфера была – как на сводном, собравшем сразу все курсы и половину преподавателей, выступлении заезжего лектора: лет пятнадцать назад, до Зубастой Чумы, такие выступления повсеместно проводились в европейских университетах вместо концертов.

Разные группы реагировали на лекцию по-разному: паче чаяния, тише всех (примерно, как мышь под веником) сидели студенты и аспиранты. Следующими по шкале условной шумности шли рабочие: некоторые даже умудрялись записывать что-то из сказанного. Наконец, самыми громкими оказались мы сами – ученые и инженеры. Все, кроме меня.

– Мегапаг, товарищи, - академик завершил вводную часть и добрался, наконец, до интересного, - это не просто гигантский кусок подземного льда. Это...

– Сложно кусок подземного льда! – попытался негромко сострить кто-то из инженеров. Остряку-самоучке немедленно показали несколько кулаков, два из которых были слегка шерстяными: мой и конструктора Кима. Инженер внял и заткнулся.

– ...как своего рода стазис-камера, действие которой основано на эфирных особенностях низких и сверхнизких температур, мегапаг блокирует многие проявления нормальной физики...

– И здравого смысла!
– шепотом включился еще один инженер. Я укоризненно посмотрел уже на Дениса Хьюстона: конкретно этот парень был в его подчинении.

– ...и, собственно, долговременные климатические колебания, от тепловых засух до ледниковых периодов, некоторые из которых приводили к почти полному исчезновению разумной жизни...

– А также значительному удорожанию вино-водочных изделий в государственной торговле!
– эта шутка была уже на грани, и к шутнику немедленно подсел странным образом оказавшийся поблизости старший лейтенант Мотауллин. Шутнику резко сделалось не сильно смешно.

– Полагать наш Объект частью реликтовой системы-балансира, созданной самой природой, мы, конечно, не можем, - академик Бабаев был неостановим, примерно, как гигантский супертанкер, каковой я однажды наблюдал на рейде одного из северных портов.
– Немедленно возникает вопрос: кто, какие разумные силы могли создать такое – особенно, с учетом того, что подобные мегапаги, вернее, следы их былого наличия, фиксируются буквально по всему земному шару, и по схеме расположения таких следов мы можем отследить параллели как бы наступающих и откатывающихся мерзлот?