Я немедленно вспомнил замечательный талант доктора Тычкановой.

– Профессор, не кажется ли Вам, - перешел к делу мой собеседник, - что все случайное и нехорошее, происходящее на Проекте, на самом деле – звенья одной и той же цепи?

Вы ведь помните, да, кто именно уже задавал мне подобный вопрос, и как потом его объяснял?

Я почти уже раскрыл пасть, чтобы поделиться и своими сомнениями, и выводами, и самим фактом того, что нечто подобное я уже обсуждал совсем недавно, и даже то, с кем конкретно вел недавнее обсуждение, но почему-то не стал. То ли неожиданно и избирательно сработала присущая любому европейцу фронда в отношении полиции, что криминальной, что тайной, то ли показалось некорректным обсуждать разговор с моим новым американским другом за глаза... Не стал.

Тем временем, полицейский принялся объяснять уже собственную позицию, и она оказалась весьма отличной от мнения Хьюстона в деталях, но очень схожа с ним в общем.

– Здесь, прямо на Проекте и Объекте, зримо воплощается чья-то злая воля, - сообщил товарищ Мотауллин, и не дожидаясь моего возможного возражения, продолжил.
– Тут, как говорят у нас в народе, всякое лыко в строку. Все эти странные случаи производственного травматизма, регулярно вспыхивающие на ровном месте ссоры между коллегами, нападение на Вас, профессор, бандитов, каковых в Мурманске не встречали уже лет сорок, даже кража со взломом, во время которой ничего не украли... Во всех этих событиях прослеживается некоторый общий почерк.

Мне, конечно, интереснее всего было узнать, что и почему произошло конкретно со мной: любой человек по природе своей эгоист, и даже масштабные явления примеряет, в первую очередь, к собственной шкуре.

Собеседник то ли прочитал мои мысли, то ли просто понял меня без слов.

– Например, случай со взломом, - он посмотрел на меня внимательно и как будто даже тяжело.
– Вы, коллеги из криминальной милиции, даже наши собственные специалисты старательно пытались понять, что именно было взято воровкой из Вашей служебной квартиры. А надо было искать не взятое, а оставленное!

Старший лейтенант принялся несколько переигрывать: сейчас он снова изображал глубокую неловкость.

– Сегодня утром мы осмотрели Вашу служебную квартиру. Извините, профессор, у нас не было иного выхода. Кстати, вот санкция прокурора области, точнее, Ваша копия документа, - на стол лег лист бумаги, украшенный большой государственной печатью, причем, не чернильной и проштампованной, а сургучной и накладной. Печать переливалась радужно, почти как маголограмма в служебном удостоверении полицейского – это, видимо, означало, что документ настоящий и печать не поддельная.

Я хотел было возмутиться, но товарищ Мотауллин меня опередил.

– И вот, смотрите, что мы нашли с обратной стороны изголовья Вашей кровати.

Прямо передо мной, на рабочем столе, очутилась карточка, то ли деревянная, то ли из плотного картона - рассмотреть было сложно по причине того, что сам найденный предмет оказался заключен в физический стазис-кристалл. Неприятный, как бы смазанный символ, выведенный грязно-сиреневой краской, изображал многолучевую звезду: символ мне неизвестный, но категорически неприятный, и даже, наверное, какой-то мерзкий.

– Вам ведь снились в последнее время кошмары, верно?

Дальнейшая беседа продлилась недолго. Старшему лейтенанту государственной безопасности кто-то позвонил на элофон – неизвестной мне, кстати, модели, непохожей ни на один аппарат стандартной советской линейки. Полицейский выслушал собеседника, все более мрачнея лицом, завершил разговор, и, обращаясь уже ко мне, снова извинился: ему надо было срочно оказаться в другом месте.

Договорились, впрочем, о продолжении беседы, сегодня вечером или на следующий день.

Уже выходя, почти выбегая из моего офиса, полицейский вдруг остановился и вновь обратился ко мне.

– Профессор, простите еще раз... Что за предмет прямо сейчас лежит в кармане Вашего пиджака?
– спросил меня старший лейтенант Мотауллин, и тут же уточнил: - Во внутреннем кармане слева?

В обозначенном кармане оказался только сложенный вчетверо лист бумаги. Тот самый лист, на котором товарищ Хьюстон чуть раньше записал зубодробительное название нужного ему лекарства.

Демонстрационный экран разместили в рекреации у самого входа в столовую (или, иначе, у выхода из нее же). Сделали это очень быстро, и никто толком не понял, зачем именно: до того в приличных для вспомогательного помещения размеров комнате размещались удобные диванчики (для двоих), не менее удобные кресла (для одного) и карликовые пальмы в кадках (для всеобщего созерцания и эмоционального улучшения процесса пищеварения).

В общем, разместили и разместили – буквально на следующий день после тревожного моего разговора с товарищем старшим лейтенантом государственной безопасности.