— Во-первых, не на твоей. Это мой план, и мое решение взять тебя с собой. Во-вторых, потому что это мой план, все пройдет гладко.

— А если я зависну в решительный момент? Вот есть у меня такое ощущение, что как дойдет до дела, то меня парализует.

— Тогда без тебя справимся. Но этого не будет. Ты же не цивус какой-то, чтобы от страха сознание терять, а бывший декер, который сколько опасностей видел, и сколько со смертью играл, причем не только своей.

— Так это же в мете. Там я хозяин. А в мясном пространстве… — он не закончил.

— Тут те же принципы действуют. Храбрость и способность импровизировать либо есть, либо нет.

— Я бы поспорил. Мета — пространство чистого разума. Одновременно абсолютной логики и полного хаоса. В ней не действуют законы, кроме тех, что декер создает сам и тех, которые все равно пытается обойти. А в реале приходится считаться с физикой и прочими ограничениями. Ну да не важно. Пошли, время не терпит.

Роланд открыл контейнер, вылил на ладонь вязкую жидкость, и приложил руку к груди. Серая клякса начала растекаться по туловищу, испуская во все стороны тонкие щупальца, стремительно бледнея и словно вымывая цвет из черной рубашки. Обстановка командного центра проступила сквозь его грудь, пока еще неясно, словно сквозь стеклоблок, но с каждым мгновение становясь все четче, по мере того, как наниты ориентировались и собирались во все более крупные структуры. Мари в свою очередь дала команду резидентным нанитам изменить полярность и вскоре оба исчезли, не считая нескольких прозрачных искажений, заметных только во время движения.

Даже для декера, привыкшего к размытым границам собственного тела, даже после нескольких тренировок по использованию ТОК, диссонанс был слишком сильным. Чувствовать себя, но не видеть выводило из равновесия. В том числе и буквально — сделать шаг было, как ступить в нарисованную пропасть. Если сознательно Роланд и знал, что по сути ничего не изменилось, какие-то более глубокие и примитивные части мозга настаивали, что он ни на что не опирается и должен бы уже упасть.

— Руку дать? — спросила майор.

Несколько секунд слышно было только напряженное сопение, пока здравый смысл побеждал гордость.

— Да.

Напарник неловко протянул руку перед собой. Мари заметила мелькнувшее марево, нащупала предплечье и скользнула по нему до ладони и повела Роланда за собой.

— Элитное подразделение, ха, — пробормотал напарник сквозь зубы, — что детский сад на прогулке.

— Элитных подразделений в полиции нет уже лет тридцать. Сейчас в ходу все у кого есть пульс, и нет никаких важных занятий.

— Интересно, в какой панике были бы граждане, если бы знали насколько у нас все плохо? Они-то спят спокойно, потому что думают, что их охраняют фанатично преданные делу профессионалы. И я тоже когда-то так думал. А теперь вот узнал страшную правду, и начал во всем остальном сомневаться. Если у нас тут цирк, только клоуны не смешные, то что ж тогда в больницах происходит? А что насчет инженеров и архитекторов? Да что там, хотя бы в ресторанных кухнях. Мы им жизнь доверяем. И что-то мне начинает казаться, что зря.

— Так, отставить экзистенциальный кризис. После операции об этом подумаешь. Хотя, если хочешь знать мое мнение, граждане как раз полностью правы. Мы и есть преданные делу профессионалы. Профессионализм не подразумевает совершенства. А что профессионалов по освобождению заложников у нас нет, так это уже детали. Ладно, двигаем.

Держась за руку, они вышли из фургона. Музей приблизился, навис над ними неприступной громадой.

— Кстати, у меня брат работает шефом в ресторане. Рассказывал что там у них творится и как они соблюдают санитарию, — вдруг сказал майор.

— И?

Не видя ее лица, просто по многозначительному молчанию, и тому, как Мари легко сжала его ладонь, Роланд понял, что она зловеще улыбается.

— Так, я вперед, ты сразу за мной, — вернулась она к делам более важным, когда они оказались у подножия отвесной белой стены, — вниз не смотри, двигайся осторожно.

Тут же Роланд почувствовал, что пальцы ее разжались, оставив его без поддержки. Но он уже почти привык к новым ощущениям. Не настолько, чтобы сразу же заняться промышленным альпинизмом через минуту после того как заново научился ходить, но выбора особого не было. Положил руку на шероховатую каменную стену — наниты почти не изменил тактильных ощущений, кожа чувствовала все, как и прежде, разве что ладонь словно была присыпана тальком. Но стоило перенести на руку немного веса, как она пристала к камню, не как прилипшая, но сопротивляющимся трением, будто он гладил мопса против шерсти. Вверх же она скользила вполне спокойно. Приклеившись обеими ладонями, он подтянулся, двинул одну чуть выше, снова подтянулся. Уперся носками ботинок и те зафиксировались надежно, как если бы он стоял на твердой земле. Подниматься было не сложнее, чем по приставной лестнице. С той разницей, что приставная лестница не вызывала с такой готовностью в воображении картин, в которых Роланд, сделав неловкое движение, откидывался назад и падал. Или откидывался назад, и ломал голени, крепко удерживаемые высокими ботинками, повиснув вниз головой над пропастью, фонтанируя кровью из открытых переломов. Так что он следовал совету майора, и продвигался вдумчиво и неспешно. Он был на уровне третьего этажа из восьми, когда от нее пришло сообщение:

“Я на месте. Ты долго еще?”

“Как только, так сразу”.

Спустя несколько минут, он с облегчением перевалился через балюстраду и откатился подальше от края крыши.

“Поднялся”.

“Секунду, я поставлю метку. Видишь? Иди на нее”.

Над одним из окон замерцал виртуальный проблесковый маячок. Роланд приблизился и с размаху налетел на что-то невидимое. Что-то невидимое в ответ зашипело.

“Извини”.

“Да ничего, жить буду. Я больше от неожиданности”.

“Может, включим отображение, чтобы не толкаться?”