— Постой, парень!

Сержант Шнурко сопел и смотрел в пол.

— Ну их всех… — сказал он. — Ты, я вижу, тоже ничего в этой новой жизни не смыслишь… Заходил бы иногда, что ли?..

…бросил собачий череп. Окно разбилось. Я пошел по улице. Потом подошли двое черных. В белых жилетках и трусах. Жмурились на солнышко. Я тоже давай жмуриться. Солнышко для меня далекое и родное, а они — нет. Говорят:

— Ну что? Как там твоя русская национальная идея?

Мне стало интересно. Они что, газеты читают?

— Впервые слышу.

Один худой и подвижный, а другой — баскетболист. Баскетболист говорит:

— Чем расплачиваться будешь?

Где-то я их видел. И они меня видели. Не помню.

У подвижного ножик. У баскетболиста, как ни странно, мяч. Повторил свой вопрос мокрыми губами. Отвечаю:

— Позволю тебе отсосать у меня. Только недолго…

Все было быстро. Подвижный ткнул баскетболиста ножиком. Глубоко. И совсем не в мяч. А потом боднул светофор. Светофор дрогнул и зажегся. Я говорю:

— Выворачивай карманы.

Подвижный (впрочем, уже не подвижный) сморщил рожицу. Протянул свернутую бумажку.

Я пошел в переулок. По стене ползали сороконожки. Присел на лестницу, на пятой ступеньке. В бумажке трава. Закурил. Прижег сороконожку. Стал считать. Тридцать две секунды. Потом подохла.

Вспомнил, где их видел. Кто-то лез в окно. Я подошел. Они стояли. Говорят:

— Это твоя машина?

Смотрю: старый «Форд». Измазан каким-то дерьмом.

— Моя.

Подарил им этот «Форд».

Они сказали, что снимают кино. Машина нужна им для взрыва. Потом они попросили деньги на съемки. Я сказал, что буду в доле, иначе не дам. Потом они…

В небе между домами полетел самолет. Значит, летают еще. Наверное, китайский. Не боятся летать над городом. Впрочем, ракет здесь уже не осталось. Какие рассыпались, какие продали Ирану… А на истребителях, какие еще исправны были, летчики все на Кубу рванули. Загнали их там по тысяче долларов, работу себе нашли. Я об этом в новостях слышал, Си-Эн-Эн тогда еще не закрыли…

Нет, это другие. Видел еще раньше. В колледже. Того, который на нож напоролся, зовут Мак. Он хвастался, что гей. Выяснилось, врал. Потом ему вкололи полторы дозы прямо на занятиях. И он валялся на куче ободранной штукатурки… А второй, Луи, залезал на чердак и блевал там. Пока его не сбросили. У него еще сестра была, у которой серьги выдрали…

Наверху открылась дверь. Выглянула китаянка. Я ошалел, когда увидел. В таком гнилом доме… Может, все-таки японка? Она говорит:

— Иди сюда.

Нет, китаянка. Я поднялся. Спрятал траву в карман.

— Заходи.

Я зашел. Слышу:

— Сюда только черным ходом можно попасть. Это ничего. Подъезд все равно вонял. Теперь обгорел. Почти не воняет. Пак его заколотил досками. Никто не проломит.

— Это почему? — спрашиваю.

— Он гвозди воткнул и смазал чем-то желтым. Ты туда не суйся.

Она маленькая, темнолицая. Все время грозит кому-то пальцем. Не мне. И кожа на лбу во все стороны ползет.

Хвать меня и тащит.

— Я все выкрасила, — говорит. — Кроме потолка. Но ты на потолок не смотри. Ты смотри в окно. Во всем районе только один канадец. Да и тот однорукий. Хороший район. Здесь мэр жил, пока его не переизбрали.

— А теперь он где живет?

Она уставилась на меня.

— Его же переизбрали, — говорит. — Прямо в этом доме. Давно. Хочешь чаю?

Я спросил:

— А если я не захочу смотреть в окно?

Она забегала.

— Так ты что, не покупатель?

— Нет.

Она остановилась.

— Я же сегодня уезжаю, — сказала. — У меня денег не хватает…

Я достал траву. Опять закурил.

— Двести долларов! — крикнула она. — Покупай!

— Мне очень жаль, — говорю.

Она прищурилась:

— Вежливый… А мне насрать. Сто пятьдесят! Выкладывай.

Замолчала. Дергалась, как кобра. Я говорю:

— Пятьдесят.

Она что-то крикнула по-своему. Вижу, рот у нее поехал вниз. Тихо говорит:

— Ведь последний программный рейс. Потом обычные пойдут. Там дорогие места… Ладно! Бери за сотню!

— Ладно, — говорю. — Сотня так сотня.

Взяла. Перестала грозить пальцем. Стала совать лист на владение. Я говорю:

— Ключ давай. И второй тоже.

Сел, играю ключами. Она стала вертеться, собирать сумку. Потом вышла на середину комнаты, вроде как запоет сейчас. Слышу: