Осторожно держа увечную чашку, пробую кофе. Похуже моего, но ничего.

А, кстати, почему вы не уехали? Когда была возможность?Так было же задание, – удивляется он, – Я и работал потихоньку. Город – очень закрытое место. А Заречье – это вообще город в городе. Я далеко не сразу всё узнал.Странно, – говорю, – А мне просто знакомый объяснил. Хотя я тут всего пару недель.

Отто бросает на меня внимательный взгляд, потом пожимает плечами, – Повезло, наверное. А впрочем, вам всё равно в ближайшее время не уплыть…

Он что, пытается сказать, что мне сразу объяснили ситуацию только потому, что я всё равно не могу уехать? Господи, да зачем я здесь Клаасу нужен?

А зачем я здесь нужен пароходной компании?

Курить можно?Да, – Отто залпом допивает кофе и предлагает кружку в качестве пепельницы, – Скрутите и мне, пожалуйста.

Сворачиваю две папиросы. По ярко освещенному полуподвалу плывут полосы ароматного дыма, в печке уютно потрескивают догорающие дрова. Молчим, прислушиваемся.

Докурив, встаю, и бросаю папиросу в печку. Уходить не хочется, но надо.

Отто молча протягивает мне стопку «Искры», провожает до дверей.

До свиданья, Артём. Рад был познакомиться.До свиданья, Отто. Я тоже.

Дверь распахивается, и я выхожу в сырой и хмурый день. Журчит невидимый канал, под ногами шепчутся потревоженные листья. Обхожу больницу и выхожу на перекресток.

Напоследок оглядываюсь: узкое, серо-черное здание с пыльными окнами и коричневыми листьями на карнизах. Наглухо запертая дверь и подоткнутые под табличку ветхие бумажки. Чугунная ограда, толстый ковер палых листьев, сухие, узловатые вязы в палисаднике. И не скажешь, что там, в маленьком теплом подвале, горит яркое электричество, потрескивает печка, и красные отблески ложатся на картонные коробки с бумагой. А пахнет вкусным табаком, кофе, типографской краской и уютным запахом привычного и самодостаточного одиночества.

Он и правда настоящий подпольщик, этот Отто. Даже зная, глядишь на дом и в голову не приходит, что он обитаем.

На мосту меня застает дождь, мелкий и холодный. Не столько промокший, сколько иззябший, добредаю до пустой остановки.

Воздух у подножия домов и между ними незаметно сгущается, приобретает цвет – синий, голубой, темно-зеленый. Сумерки. А трамвая всё нет.

Прыгаю с удвоенной энергией, потом начинаю ходить кругами вокруг фонарного столба. Всё равно холодно. И сумка с революционной «Искрой» оттягивает плечо.

Когда наконец вдали появляются два желтых размытых пятна и звенит колокольчик, я уже сижу, сжавшись, на лавочке, смирившись с затекающими за воротник каплями и перспективой безвременной смерти от простуды.

Трамвай почти полон. Прохожу на заднюю площадку и сажусь на подоконник, прижимаясь спиной к холодному стеклу – чтобы скорее его согреть. Так я и добираюсь до дома.

Идти по другим редакциям уже поздно, да и сил нет, так что я провожу вечер дома, в уюте и спокойствии. Завернувшись в стеганое одеяло, пью чай с чабрецом и лениво набрасываю революционные воззвания. За вечер написал три. Вышли они не очень – я бы, во всяком случае, такими текстами не вдохновился. Но вполне на уровне «Искры». В конце концов, может это Грюни и надо. Без лишнего воодушевления, только имитация оппозиционного издания, – сонно думаю я, убаюканный теплом, – Тем более, раз нельзя про конкретику.

И засыпаю в кресле.

Проснулся я уже в кровати. В комнате темно, только окно окружено легким желтоватым отсветом фонарей. Звенят часы, 6 утра.

В первый момент я не понимаю, зачем мне вставать в 6 утра. Уже собираюсь выключить будильник, перевернуться на другой бок и досыпать, но тут я вспоминаю. Вскакиваю с кровати и несусь на кухню.

Кофе на огонь. Пока варится, спешно чищу зубы. Пол кухни немедленно покрывается белыми пятнами. Натягиваю, пошатываясь и чуть не падая, брюки, влезаю в пальто и выбегаю из квартиры. В одной руке – кружка кофе с молоком, в другой – кое-как свернутая, неказистая папироса.

Пересекаю пустой перекресток – над ним покачиваются подвесные желтые фонари – и сворачиваю на бульвар.

Ни девушки, ни собаки не видно. В оба конца тянется до точки схода перспективы темная мостовая с рядами деревьев по обеим сторонам. Через равные промежутки – размытые пятна света.

Сажусь на ту самую скамейку, вдыхаю прохладный и влажный, еще ночной, воздух. Жду, попивая кофе и отправляя клубы дыма к предрассветным небесам.

Кофе кончился, папироса выкурена, а девушки всё нет. Я собираюсь уходить, когда в доме напротив загорается светом окно. Отсвет падает прямо на меня и я замечаю клок рыже-белой шерсти, приставший к скамейке. Она здесь была!

Разглядываю клок с сентиментальным чувством. Интересено, она меня ждала? Или хотя бы вспомнила о нашей встрече? Думаю забрать с собой, чтобы носить в медальоне, как локон возлюбленной, но отказываюсь от этой идеи. Несмешно получится.

Вернувшись домой, я завтракаю и какое-то время неприкаянно слоняюсь по квартире. За окном еще темно, только покачиваются желтые фонари, бросаясь тенями во все стороны, да загораются потихоньку, одно за другим, окна.

Я просматриваю и немного правлю свои революционные памфлеты, перепечатываю их начисто на машинке. Закончив, варю еще кофе.