Так что гроза районных преступников хором не нажил, и всю жизнь с семьей обитал в служебной квартирке. Главным жилищем оставался родительский дом в деревне. И сад, и огород у рачительных хозяев всегда были обихожены, давали обильный урожай. Овощей, зелени, фруктов хватало с избытком. Пытались держать живность, но затея оказалась хлопотной, и от нее пришлось отказаться.

Особым предметом гордости Николая была баня, построенная собственными руками. Она стояла в конце огорода, поближе к ручью. Сделана банька была ладно и складно – на радость настоящим парильщикам. А парильщики Иван с Николаем были знатные. Иван живо почувствовал неповторимый дух разогретых бревен, источавших терпкий аромат соснового бора, смешанный с душистым настоем трав в тазике. Сказать, что они парили друг друга, значит, ничего не сказать. Владение вениками, оказывается, можно довести до совершенства и превратить в искусство.

Иван ложился на разостланную простыню; Николай в это время неторопливо, мизерными порциями, бросал на камни горячую воду, те выстреливали мягким бархатным жаром.

Прелюдия начиналась в полной тишине. Неожиданно все тело накрывала легкая, бесшумная волна горячего воздуха; по телу, будто от холода, пробегали мурашки. Движение воздуха то ускорялось, то замедлялось, то полностью замирало. Но на этом увертюра не заканчивалась. Раздавался шелест березовых листьев, словно из березовой рощи выпархивала веселая компания эльфов. Начиналось аллегро. Эльфы налетали на Ивана и предавались безудержному веселью: они танцевали, плясали, прыгали, кувыркались, вытворяли что-то невообразимое. В самый разгар веселья, откуда ни возьмись, кружась и завихряясь, врывался знойный сирокко и сдувал эльфов. Они снова прятались в березовой роще; сирокко затихал, и в жаркой тишине парилки на спину Ивана ложились веники. Нет, нет – не подремать, не отдохнуть… Они неторопливо скользили то вверх, то вниз, то нежно прижимались, то жестко массировали тело, выписывали круги, эллипсы, многоугольники и другие замысловатые геометрические фигуры.

Вдруг веники взмывали к потолку, захватывали как можно больше жару, коршуном падали на поясницу и, с силой, наваливались, будто стараясь удержать добычу. То же самое они проделывали с другими частями тела. Вдоволь натешившись, веники умеряли свою прыть и ослабляли давление.

После этого, словно по мановению волшебной палочки, они переходили на «ударную установку» – начиналось похлёстывание. Первые были похожи на ласковые шлепки матери по попе младенца; затем они усиливались, темп нарастал, менялась тональность, и похлёстывания переходили в постёгивания с оттяжкой. Этим приемом искусно владел дед Алексея Пешкова, наказывая будущего писателя больше для острастки, чем за дело. Но там были розги: они причиняли жестокую боль – здесь же листья веников смягчали удар и превращали постёгивания в приятный массаж.

Ударная установка затихала. Смоченные в прохладной воде, веники мягко и ласково снимали жар с разгоряченного тела. «Ну что, Ваня, напоследок побегаем по камешкам», – смеясь, говорил Николай. «Обязательно порезвимся», – в тон отвечал Иван. Он поднимал ступни, и Николай несколько минут постукивал по ним ручкой веника.

Не хотелось ни шевелиться, ни тем более вставать. Взбадривал ушат воды, окатывающей с ног до головы; в теле оставалась только легкая приятная истома.

Они выходили на улицу, снимали шляпы перед баней, кланялись ей и благодарили предков за придуманное ими чудо. «Ты прикинь, Коля, простейшие, можно сказать, подручные материалы: дерево, камень, вода и огонь. Когда они врозь, сами по себе, каждый имеет свою неповторимую ценность. Не сразу додумались наши предки свести их воедино, соединить в одном пространстве. Мылись по-разному: даже русские печки приспосабливали». «Я бы изобретателю русской бани памятники ставил. А мы даже имени его не знаем. Ваня, мне кажется, что ничего лучшего для гигиены и оздоровления в мире не придумали». «Согласен, Коленька. Ни на какие римские термы нашу баньку я бы не променял».

Они, не торопясь, спускались к ручью. После купания парить предстояло Ивану. Вениками он владел не менее виртуозно…

Когда сообщили о гибели Николая в аварии, потрясенный Иван сразу поехал в деревню. В электричке добрые слова о друге он не придумывал – они сами собой сложились в стихотворный экспромт:

Иван вгляделся в цифры на плите: «Господи, как же это время быстротечно. Течет наша жизнь, словно песок сквозь пальцы. И никто, кроме Бога, не знает, когда она прервется и перейдет в вечность. И твоя жизнь прервалась неожиданно. А банька как стояла, так и стоит. Вот такие, Коленька, дела. Без тебя, без Сани Шахновского деревенька совсем приуныла. Царствие тебе небесное, брат. Господи, упокой душу Николая…»

Обогнув несколько холмиков, Иван подошел к могилкам родителей. Недавно покрашенная ограда поблескивала черным лаком. Он открыл неприятно скрипнувшую калитку. «Надо будет смазать». Невдалеке заухал потревоженный филин. Иван не обратил на него внимания, но невольный холодок по телу пробежал.

– Здравствуй, маменька, здравствуй, папенька; здравствуйте, мои лучшие родители. Как вас, родные, не хватает. Когда вы были живы, я даже не понимал, какая мощная опора была за спиной; не стало вас, и она рухнула. Образовалась какая-то пустота, и в ней сквознячок гуляет. А до этого было тепло, уютно. Оказывается, какие мощные взаимосвязи между родителями и детьми. И восполнить их утрату невозможно ничем. Если бы не Божья милость, благодать и поддержка, совсем было бы неуютно и тоскливо в этом мире. Самое интересное – никакие ухищрения в виде сверхкомфорта и сверхразвлечений от этой тоски не спасают. Они только на время ее приглушают.

Не знаю, прав я или нет, но мне кажется, вечная неудовлетворенность человека происходит от противоречий приземленного ума и стремления души к Богу. Ум твердит: какая душа, какой Бог; живем один раз; бери от жизни все. А душа противится, пытается достучаться до ума, заставить его понять и осознать бестолковость, бессмысленность такой жизни. И эту неудовлетворенность, маменька, тятенька, люди пытаются заесть, запить, закурить, занаркоманить, заиграть, зашопинговать… О, мои родные, этого слова вы слыхом не слыхивали.