Шрифт:
О чем он тосковал?.. Можно только догадываться. Может быть, о невозможности исполнения желаний на Земле; а может быть это вечная тоска Адама об утраченном Рае; или о той Любви, без которой человек «звенящая медь»? Лучше апостола Павла о ней никто не сказал. Для меня его слова звучат как гимн: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится».
Вот такие дела, Саня! Эта Любовь абсолютна и вечна, а наша: полюбил – разлюбил, разлюбил – полюбил… Человек, открывший свое сердце Божественной Любви, никогда не затоскует, не впадет в уныние, тем паче в отчаяние. Есенин, конечно, понимал, что порастратил себя на приземленную любовь, страдал, но вырваться из этого плена не сумел:
Может, поздно, может, слишком рано,И о чем не думал много лет,Походить я стал на Дон Жуана,Как заправский ветреный поэт.Что случилось? Что со мною сталось?Каждый день я у других колен.Каждый день к себе теряю жалость,Не смиряюсь с горечью измен.Я всегда хотел, чтоб сердце меньшеБилось в чувствах нежных и простых,Что ж ищу в очах я этих женщин —Легкодушных, лживых и пустых.Или еще:
И с тобой целуюсь по привычке,Потому что многих целовал,И как будто зажигая спички,Говорю любовные слова.Кто я? Что я? Только лишь мечтатель,Синь очей утративший во мгле,И тебя любил я только кстати,Заодно с другими на земле.Эта тема сомнений и полураскаяний, всегдашней неудовлетворенности жизнью проглядывает в большинстве его стихов. Или это пророческая тоска предчувствия трагических событий на Руси, после которых мир никогда не будет таким, каким его знал Есенин: светлым, чистым и радостным. Саня, обрати внимание – он творит прекрасное и тут же с ним прощается:
Не бродить, не мять в кустах багряныхЛебеды и не искать следа.Со снопом волос твоих овсяныхОтоснилась ты мне навсегда.С алым соком ягоды на коже,Нежная, красивая былаНа закат ты розовый похожаИ, как снег, лучиста и светла.А о третьем слое в есенинской поэзии мы с тобой даже не подозревали. Этот слой уже не о тоске. В нем драма и трагедия русского народа. В это время Есенину стало тяжело встречаться даже с родителями: «Отец сядет под дерево, а я чувствую всю трагедию, которая произошла в России…»
Слышите ль? Слышите звонкий стук?Это грабли зари по пущам.Веслами отрубленных рук.Вы гребетесь в страну грядущего.О, кого же, кого же петьВ этом бешеном зареве трупов?..Не, Саня! Я даже продолжать не хочу. Это не для слабонервных. Такого Есенина мы не знали. И поэм этих в глаза не видели. Многого тогда мы не понимали. Не понимали, что без Бога наша жизнь ущербна и половинчата, вроде птицы с одним крылом; не понимали, что без Божьей Любви ни одно дело не ведет к добру; не понимали, что без этой вечной Любви человек и человечество никогда не обретут счастья на Земле. Саня, и октябрьский переворот, породивший жесточайшую братоубийственную войну, не мог принести счастья обманутому народу, потому что совершался без Любви и Божьего благословения. Поэтому наше восхищение лихими победами «красных» над «белыми» было наивным заблуждением.
Ты думаешь, обманки нашего народа закончились? Не, Саня, продолжаются – да еще как продолжаются – с каким-то особенным, садистским наслаждением. Теперь даже и не хитрят, не ловчат – действуют нахраписто, с открытым забралом, без явочных квартир и конспирации: все маски сброшены. И, представь себе, многие опять ведутся и покупаются на эти обманки, будто история ничему не учит. Может быть, она действительно ничему не учит, но зато всегда наказывает за невыученные уроки. И наказывает порой очень и очень больно.
Ну ладно, Санек, надо пробираться к родителям. Вспоминаю тебя, молюсь. Царствие тебе Небесное. Прости, если что не так».
В тени лунного света перед Иваном открылась небольшая темная поляна с грудой камней и кирпичей. Иван оторопел: «Ни одной стены не осталось! Прошло-то не так уж много лет с похорон Коли Травушкина… Верно говорят – ломать – не строить».
Иван перекрестился и поклонился развалинам: «Отче, прости – еще одну православную святыню не уберегли. И виноваты не только те, кто разрушал ее, но и те, кто ничего не сделал для сохранения часовенки. Вот и я посиживаю в своей деревеньке, как ни в чем не бывало. В голову ни разу не пришло сохранить ее. Больше о себе думаю и пекусь. Что я сделал доброго для людей? Так по мелочам, которых и не припомнишь. А пред Тобою, Отче, что благого сделал? Правда и зла никому не делал. Но это утешение слабое. Вот бы восстановить часовенку… Намоленное место зияет пустотой – негоже это. Кирпичную, понятно, не потянуть, а деревянную, с Божьей помощью, осилить можно. Людям было бы, где помолиться, свечку поставить, отслужить молебен…»
Воодушевленный своей идеей, Иван пересек центральный проход и невдалеке от него остановился около новой ограды: «Вот и еще одна печалька…» С плиты памятника смотрело до боли родное лицо: Травушкин Николай Александрович. Цепочка воспоминаний вновь перенесла Ивана в детство. Братья-погодки Алексей и Николай были младше Ивана, но отношения с ними сложились по-братски теплые с малолетства. «За столько лет мы же ни разу не повздорили», – удивился Иван.
Алексей после службы в армии обосновался в Ленинграде, а Николай устроился в районный отдел милиции и дослужился до начальника уголовного розыска. Сыщиком он был талантливым, на редкость справедливым и бескомпромиссным с преступниками. Они его не только боялись, но и уважали. Преступники нередко якшаются с людьми в погонах, используют их, но, в душе, двуликих служителей Фемиды не любят и презирают.