Флэй перестал обращать какое-либо внимание на Рокко. Ренегат быстро убрал арбалет и принялся лезть на трап. Его товарищ поневоле оставался на колокольне, чтобы отдышаться. Пути назад в церковь — по крайней мере, прямого — больше не существовало. Рыцарь мог переждать, пока солнце не накроет район, и только тогда перелезть по трапу на крышу. Но куковать в одиночестве не хотел. Восстановит своё дыхание — тоже полезет.

Назвать иначе, чем испытанием удачи, своё восхождение у Альдреда не поворачивался язык.

Канатоходец из него был никудышный, поэтому он осторожно, перебирая ногами, выдвинулся вперёд. Продвижение давалось ему тяжело.

И, как если бы этого было мало, со стороны моря дул в бок порывистый, холодный ветер — отголоски полуночной непогоды.

— Угораздило же меня…

Лишь чудом Флэй напрягался всем телом, удерживая равновесие, и продолжал путь над пропастью. Прощальная Роза тащила его в одну сторону, а арбалет за плечами — назад. Несмышленые и вечно голодные упыри тянули к нему свои лапищи. Вякали что-то нечленораздельное, будто бы умоляя его упасть.

— Что ты плетёшься, как улитка? — вопил ему вслед Рокко, сгорая от нетерпения. Видя, что Альдред неплохо справляется, он посчитал, что тот попросту мешкает ни к селу, ни к городу. — Живее же, ну!

Ренегата злило, что его подгоняют в столь непростой ситуации. Он проигнорировал слова рыцаря, полностью концентрируясь на трапе и темпе продвижения. Каждый новый шаг его был вдумчив, и только поэтому дезертиру вообще удалось перемахнуть половину пути. Не уйди он полностью в процесс, давно бы пошёл на корм упырям.

Воин Хоругви устал понапрасну тратить время. Решил взойти на трап следом. Тем более, что свою длинную версту Альдред уже почти отходил. Рыцарь чересчур спешил, а с его комплекцией это могло оказаться куда фатальнее, чем в случае Флэя.

Дублет, кольчуга, топор, тяжелые сапоги с железными вставками сильно били по акробатическим задаткам Рокко. Уверенный, что уж у него-то времени будет вдосталь, он плюнул на дурное предчувствие. Стал продвигаться по трапу — в два раза медленнее, чем безымянный инквизитор.

Никогда прежде рыцарь не совершал ничего подобного. Все те препятствия, что преодолел дезертир, Рокко испытал в двойном размере. Его толкало из стороны в сторону. Ступни немели. Казалось, рыцарь вот-вот обрушится на трап. Хорошо, если так, а не вниз.

При последнем дуновении ветра он стал качаться из стороны в сторону, как неваляшка. Стиснул зубы. В ноги отдавалась вибрация от досок, что еле выдерживали вес двоих взрослых и сравнительно тяжёлых мужчин. Рокко имел неосторожность поглядеть под себя. Он застыл на месте, впав тут же в ступор.

Сотни бледных рук тянулись к нему. Гули не замолчали. От них шёл смрад на грани минеральной воды и трупной гнили. Когти из чёрного хрусталя крючились. Их зубы скрежетали. Задвоилось в глазах. Рыцарь представил, что было бы, свались он к ним.

Его передёрнуло от ужаса. Будучи на середине трапа, он совершил наконец-то следующий шаг. Увы, для него он оказался последним в этой жизни. Воины Хоругви и не думали проверять целостность древесины. Размокшая и местами треснувшая под весом проходивших рыцарей, она сломалась, когда пришёл черед Рокко идти. Прямо в центре.

Оглушительный треск ознаменовал фиаско последнего защитника храма. Тот заверещал, падая вниз, прямо на орду упырей. Приземление смягчила шайка людоедов, которых тот пригвоздил к мостовой тяжестью своего тела. Он распластался на них, поломал им кости, но и сам не обошёлся без ушибов.

Шипя от боли, Рокко щурился. Но едва распахнул глаза, увидел — всего на мгновение — свет приходящего дня.

А потом рассвет заслонили гули, обступившие его со всех сторон. Они стали губительной тьмой, что накрыла Рокко с головой, — шумной и голодной.

Каннибалы нещадно терзали его тело. Рыцарь верещал, пока ещё был в состоянии. Упыри разделывали бедолагу, будто курицу, только вынутую из дровяной печи. Правда, одними лишь когтями.

Вырывали руки по локоть и голени из суставов. Раздирали дублет, разламывали кольца кольчуги, рвали нательное белье, добирались до туловища. Распарывали кожу и, наконец, принимались за потрошение.

Он не сразу осознал, что уподобился блюду на королевском пиру, где тарелка — его кости с одеждой, а кушанье — плоть и кожа. А когда всё-таки додумался, поздно уже было.