— Ничего с тобой не случится. Спи и всё.

Казалось, отказ легко выльется в истерику. Но нет. Ребенок знал: пользы от этого, как с козла молока. Давно стало ясно, что в этих давящих четырёх стенах никто не собирается его и слушать. Его капризы — его проблемы.

Поэтому мальчику только и оставалось, что отправиться на боковую. Эта ночь выдалась неспокойной. Дядя храпел в другом конце комнаты с тёткой. Сводные братья уже уснули, позабыв и про осу, и про него, и про этот день. А для него он как начался, так и не заканчивался. Все мысли мальчика были только об осе.

И сна ни в одном глазу. И душно. И тошно. Покрывало не навевало неги. Он комкал его, потом снова пытался укрыться им. Суетился почём зря.

Знал же: оса здесь, в хижине. То летает в темноте, слабо жужжа. То притаится. Но не замерла осиным сном. Не спит. Не спал и мальчик.

Хотелось отвлечься от насекомого. Он углубился в свои мысли. Вспоминал сказки, которые ему рассказывал дядя раньше. Думал о матери, которую никогда не видел. Об отце, чьё имя ему не говорили, поливая помоями.

Было бы в их семье также, как в этой? Любили бы его? Слушали бы? Не давали бы в обиду? Оградили бы ребёнка от неразумной твари, что мешает спать?

Размышления сыграли с ним злую шутку. Он пропустил мимо ушей, как насекомое приблизилось к нему. Возможно, именно суетливость ребенка привлекла его внимание. Оса подлетела поближе. Почти беззвучно. Либо же это громкий храп дяди покрыл жужжание и шелест хлопающих крылышек? Кто сейчас вспомнит?

Всё одно, тварь подобралась к нему ближе некуда. Целенаправленно проползла по перине, осторожно приближаясь к оголённой ноге мальчика.

Любопытное насекомое тот не видел. Видел только деревянный потолок, что был прямо перед его лицом. Дядя чудом сумел уместить третий ярус кровати, доставшийся племяннику. Со временем бедняжка упирался бы носом в потолок — и бездарно слеп.

Жало превратило беспокойную ночь в кошмар наяву. Оно легко проткнуло нежную детскую кожу. Плоть пронзила боль. Хижина разом проснулась от криков и плача ребенка. Дядя никогда не забывал о своём отцовском долге, но у него были свои дети. А вот тетке, безалаберно относившейся ко всем трём, пришлось вспомнить, что такое опека.

Пока дядька ловил осу и бил её, супруга выцарапала племянника с третьего яруса, усадила на табурет. Вины за собой не чувствовала. На его причитания и жалобы не обращала совершенно никакого внимания: малолетний непоседа сам виноват.

Мазь — вонючая и вязкая — это всё, на что мог рассчитывать мальчик. Ребёнок не переставал хныкать. Его тётка вздохнула и злобно бросила ему:

— Какой же ты всё-таки нюня! Она тебя и не ужалила толком. Так, только кожу чуть проткнула. Вечно плачешь по поводу и без…

«Вечно плачешь по поводу и без. Вечно плачешь по поводу и без. Вечно плачешь по поводу и без.

ВЕЧНО ПЛАЧЕШЬ ПО ПОВОДУ И БЕЗ!»

Мальчик уставился на тётку потерянными глазами. Она сказала это, не подумав. Ей было невдомёк, насколько её слова ранили ребёнка. Эта сердечная рана от года к году становилась только больше.

Ему окончательно стало ясно, что рыдания ни к чему не приводят. Ни к состраданию, ни к пониманию, ни к раскаянию. Всем плевать на чужую боль, обиду.

Слёз ребёнок попросту не допускал. Подавлял любые приступы плача. Даже если само тело его жаждало справиться с болью вот так. Конечно, получалось у него с переменным успехом. Но в конце концов научился всё-таки. Он пережигал мучения в себе. Жил с болью — настолько самоотверженно, насколько возможно.

А ведь рано или поздно даже самая прочная и толстая каменная корка трещит и раскалывается. Как бы глубоко в неё ни забилась душа человека. В какой-то момент он уже не найдёт в себе сил смолчать…

День пятый, ранее утро

Пробуждение. И всё по-старому. Дезертиру нигде не дадут житья. Кошмары преследуют его на обоих берегах реки времени.

Дурной сон лишний раз напоминал о никчёмности Альдреда. О том, что Равновесный Мир отторгает его, как чужеродный элемент. И ведь повелось так давно. По крайней мере, видение тянулось не больше мгновения.

Концентрированная секунда, наполненная ворохом событий и бурей эмоций.

А потом всё схлопнулось. Предатель открыл глаза и позабыл, что пережил заново эпизод из далёкого прошлого.

Возвращение в явь сопровождала чудовищная, гудящая боль в голове. Мало приятного, и всё же по затылку его никто не огрел. Так в чём же дело? Виски пульсировали. Сердечный ритм замедлился: похоже, ему стало трудно качать кровь.

Его кости ломило. Мышцы затекли. Холод пронизывал всё тело, хотя кожей Альдред чувствовал: рассвет уже наступил, и солнце поднималось над Саргузами.