— Нет, что ни говори, это не простые воры или мошенники, — заметил как-то один из них. — Верно, какие-нибудь важные шишки.

— Говорят, они никого не убивают, никому не причиняют зла, — подтвердил другой.

— Может, это и не разбойники, а какие-нибудь деятели, кто их разберет, — высказал предположение третий.

— Какие деятели? — спросил Ханс.

— Поди знай, какие. Может, их какое-нибудь новое правительство послало. Говорят, Швеция опять хочет нашу землю захватить; ведь в шведской церкви каждое воскресенье о нас молятся; мы, дескать, рабы — так они говорят, — рассуждал третий.

— Пустые россказни, — заметил Ханс.

Мужики помолчали немного, подымили трубками, потом опять стали припоминать всякие слухи.

— Говорят, что это просто-напросто баронские холуи, — начал четвертый старик, — писарь тоже так думает. Иначе почему на мызах им дают лошадей, чтобы дальше ехать. Русских война ослабила, и немец будто бы решил снова взять нашу землю под свою власть, вот он и наслал шпионов. Чтобы никто ни о чем не догадался, они требуют на мызах деньги, словно чужаки какие-нибудь. А на самом деле они баронам свои, только притворяются. Немец опять заберет землю в свои руки, кубьясова дубинка опять запляшет по нашим спинам, по спинам наших детей.

— Ну, уж этого не допустят, — заметил кто-то.

— Не допустят… Никто тебя и спрашивать не станет. Явится он с пушками и бомбами — либо умирай, либо спину подставляй.

— Будто у одних только немцев пушки и бомбы есть, — заметил кто-то.

— Но ведь русские изнурены, даже японец их побил, что они могут поделать.

— Тогда наши сами восстанут, как один человек поднимутся, а уж дубинку кубьяса ни за что терпеть не будут.

— Где нам с немцем справиться! Вон летом ходили на мызу, а какой толк.

Мужики молчали.

— Газеты пишут, что это таллинские рабочие, — сказал Ханс.

— И я это слышал, — заметил кто-то, — но разве рабочие осмелятся грабить имения?

— Да к тому же средь бела дня, — подчеркнул второй. — Что-то не верится.

— Время такое, свобода, — заметил третий.

— Как перед страшным судом: война, русских бьют, лийвамяэская Анна в яму прыгнула, по мызам вымогатели шныряют, дождь льет без конца; только чумы и голода не хватает, — рассуждал четвертый.

Все вздохнули. Что-то новое, непонятное витало в воздухе, тревожило умы, и никто не мог сказать, что же это такое и чего теперь ждать…

Но потом вымогатели пропали так же неожиданно, как и появились, никто о них больше не слышал. Жизнь стала входить в обычную колею. Однако перед рождеством снова все заволновались: прошел слух, будто в Таллине и по всей Эстляндии объявлено военное положение. Почему? Никто не знал. Никто не знал также, что за зверь такой — военное положение: пока все оставалось по-старому. Но вскоре распространился слух, что в разных местах мужики жгут и громят имения, убивают или арестовывают помещиков. Теперь все, как им казалось, поняли, что значит военное положение. Господа спешно выехали в Таллин, но по дороге их будто бы схватили.

Возбуждение росло, все чего-то ждали. Выходя по вечерам из дому, люди останавливались у ворот или на дороге и прислушивались — не раздастся ли где-нибудь стук копыт или мужские голоса. Поглядывали в темноте на мызу, уверенные, что рано или поздно над ней вспыхнет зарево пожара. Правда, батраки во главе с управляющим должны были дать отпор бунтовщикам и помешать поджогу, но людям не верилось, чтобы кто-нибудь стал оказывать сопротивление поджигателям, если они явятся на мызу.

Но и на этот раз все тревоги и ожидания оказались напрасными. Здешнее имение стояло в стороне от большой дороги, в лесу, все о нем, как видно, забыли, и оно уцелело. Если бы кое-кто из мужиков не побывал на соседней мызе и не рассказал, какие чудеса они там видели собственными глазами, можно было бы подумать, что все эти слухи — вздор. Но теперь люди верили всему, что слышали, верили даже тому, чего на самом деле не было. Поэтому ни у кого не вызвали сомнений разнесшиеся вскоре слухи о том, будто по деревням разъезжают конные отряды, ловят людей, избивают их, расстреливают или сажают в тюрьму. Этому тоже поверили, как и всем прочим толкам, которые распространялись точно огонь в сухой траве.

Как-то в ночь под воскресенье, когда поля и леса дремали, окутанные туманной дымкой, к мызе подъехало несколько десятков всадников. Разбившись на небольшие отряды, всадники в сопровождении вернувшихся господ и их верных слуг стали рыскать по волости и ловить крестьян. Точно птиц, брали они людей из теплых гнезд. В числе захваченных были мужики, которые летом во время похода на мызу почему-либо запомнились господам, а также те, на кого насплетничали бабы. Взяли и лийвамяэского Ханса. Кроме того, был отдан приказ, чтобы завтра к одиннадцати часам утра все явились на мызу: кто не явится, тому грозит тяжкое наказание. Господин барон, мол, вернулся на мызу и хочет говорить с народом.

Появление всадников и аресты людей взбудоражили всю округу, все зашевелилось, как потревоженный муравейник. Еще ночью крестьяне стали бегать из дома в дом, чтобы поговорить о случившемся.

— Не видать больше этим людям белого дня, — говорили одни, — будет и у нас то же, что в других местах.

— Так ведь нашу мызу никто не грабил, не поджигал, — возражали им другие. — Никто никому зла не причинил, за что же людей наказывать.

— Уж, наверное, за то, что летом на мызу ходили, — объясняли третьи. — Нельзя у барона ничего требовать, надо просить, в землю кланяться.