Издалека-издалека до слуха Мерихейна словно бы доносилось пение хора ангелов.

Вначале молодые люди пришли в замешательство. Некоторые хотели во что бы то ни стало разбудить Мерихейна, ибо что это, черт побери, за «тянтьен» [14] , если новорожденный не просыпается! Но Лутвей напомнил всем о трубках мира, которые висели на стене буфетной, а Кулно заявил, что сон — единственное и притом истинное счастье эстонского писателя. Если человек еще способен так безмятежно храпеть, значит, над ним витают добрые духи.

— Что же мы станем делать? — растерянно спросил кто-то.

— Новоселье продолжается! — ответил Лутвей.

Вновь сдвигали стопки, испускали клик восторга, смеялись, пели, придумывали одну глупость за другой. Однако восстановить прежнее бесшабашное настроение гулякам так и не удалось, — им казалось, будто возле них незримо бродит мирный дух спящего. Наконец, когда один из революционно-эволюционных спорщиков утихомирился под развешенными над кроватью Лутвея трубками мира, а второй, отправившись будить товарища, странно затих рядом с ним, все вдруг превратились в сторонников покоя.

— Возлюбленная братия, у меня есть идея, — заявил Лутвей.

— Если есть, так выкладывай, — ответил ему кто-то.

— Но с условием: говорить можно только о покое, — заметил другой.

— Именно об этом я и хотел сказать.

— Тогда давай!

— Сегодня мы станем спать по-братски, все вместе.

— Идет, — откликнулся Кулно и растянулся на диване.

Стол отодвинули подальше от печки, Тикси наскоро подмела пол, и на нем гуляки расстелили свои пальто.

— А что подложить под голову? — спросили у Лутвея.

— Книги. Думаю, библиотеки Мерихейна на это хватит.

— Правильно! — закричали в ответ.

Студенты взапуски кинулись к маленькой убогой полке, каждый старался заполучить том потолще.

— Что тебе досталось? — спрашивал один другого.

— А тебе? — отвечал тот вопросом на вопрос.

Вскоре выяснилось, что у троих были «Песни сету», по тому на каждого, у одного переплетенный комплект журнала «Мааильм я мында», а у Свирепого «П» огромная Библия с деревянными обложками.

— Ты что, с ума сошел, Библию забрал! — накинулся кто-то на Свирепого «П».

— Библию нельзя! — поддержал второй.

— Нельзя, нельзя, — согласился с ними Кулно. — Библия не народная книга, а сегодня торжество народное, народный день мира, день народного горения.

Лутвей вырвал из рук Свирепого «П» Библию, поставил ее назад на полку и начал искать более подходящую книгу.

— Павловский годится? — спросил он у Кулно.

— Вполне, — ответил Кулно, — Павловский — словарь, в словаре нет ничего, кроме языка, а язык всегда был народным достоянием.

И Свирепый «П» получил словарь Павловского. Проворчав одно из своих излюбленных выражений, Свирепый «П» улегся спать. Рядом с ним устроился Таавет, он все еще улыбался, но улыбка его уже не была похожа на девичью.

— Вот где будет блаженное спанье, — сказал кто-то.

— Общественное спанье!

— Народное спанье!

— Отечественное!

— Космическое!

Рассуждая так, парни расположились на своих пальто, словно поросята на подстилке, совершенно позабыв о существовании королевы вечера. Про нее вспомнили лишь тогда, когда она направилась в прихожую с намерением одеться и уйти домой.

— Господи! А Тикси?! Куда мы ее положим? — воскликнул Лутвей.

Вопрос этот оказался нелегким как для умов, так и для сердец жаждущих покоя молодых людей. Пока что всем ясно было лишь одно: королева не должна уходить. Вначале хотели было изгнать из принадлежавшей Лутвею постели революционно-эволюционных спорщиков, потом попытались отобрать у Кулно его диван, и кто знает, к каким непредвиденным осложнениям привел бы вопрос об опочивальне королевы, если бы Кулно не пришла в голову счастливая мысль. Он предложил:

— Ее величество ляжет рядом с Мерихейном, у него удобная, широкая кровать.

Обоснование показалось настолько ясным и простым, что возражать стала одна лишь Тикси. Все остальные со смехом одобрили идею Кулно.

— Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе, — глубокомысленно изрек кто-то.

Как ни умоляла королева пощадить ее, подданные горячо настаивали на своем решении. Остались непреклонными как приверженцы веры, так и сторонники познания, и занимающие промежуточную позицию тоже. Даже Таавет, слегка зардевшись, одобрительно улыбнулся. Единственным, кто сохранил нейтралитет, оказался Кобру, — об этом можно было заключить по его энергично прозвучавшему «п». Ее величество уже готова была разрыдаться. Беспечный и вполне искренний смех подданных ничуть ее не радовал. Повторилась трагедия, такая знакомая нам по истории многих государств.