– И что же она сказала? – спросил Хошет у Огируяцу, смотря при этом почему-то на меня.

– Это, ну она, – повторно не нашелся с ответом Огируяцу. – Хозяин я не могу такое сказать.

– Почему же? – искренне удивившись, эхисар (хозяин лагеря, говорят сам владыка их назначает, брешут, конечно) даже взгляд на него перевел.

– Господин это опорочит вашу честь! – патетически воскликнул надзиратель, согнувшись в поклоне. У меня от подобного высказывания даже челюсть отвисла.

– И чем же, высказывание рабыни, очернит честь эхисара? – выделив интонацией лишь два слова, чтобы показать разницу в социальном положении, спросил Тагальтек, эхисир (правая рука эхисара) этого лагеря. Толстяк, аж затрясся всем своим немалым телом – понял дурак свою ошибку. Поставить рядом рабыню и эхисара, а, следовательно, и уравнять их в правах! Ха, да за такое обычно сразу убивают.

– О, простите! – заорав так, что у меня уши заложило, бухнулся на колени надзиратель. – Я так вам предан, что просто не могу позволить вам слушать подобную рабскую чушь, дабы не оскорбить вас!

– Правда? – насмехаясь, спросил Тиури. – Ты действительно думаешь, что, как ты выразился "рабская чушь" может оскорбить эхисара?

– Нет! Нет, что вы! Я никогда бы так не подумал! Я… – ради подобных моментов стоит жить. Огируяцу оправдывался так самозабвенно, что даже я прониклась и воспылала ненавистью к "непокорным, не знающим своего места рабам", которых следовало бы "пороть на завтрак, обед и ужин", а так же "поощрять исключительно плетью". Этот спектакль так и продолжался бы, если бы не надоел Хошету. Он вообще ждать не любит: либо ты подчиняешься и делаешь, что приказано сейчас и по собственной воли; либо сейчас, но со стимулятором в виде плети.

– Последний, – выделив это слово, начал эхисар – раз спрашиваю. Что она сказала? – и опять на меня смотрит, правда уже не так спокойно и доброжелательно.

– О, господин помилуйте! Ваш преданный слуга… – взмолился надзиратель.

– Довольно! – оборвал его хозяин. – Орэн, что здесь произошло?!

– Господин Огируяцу попытался поставить на место распоясавшуюся сверх меры рабыню, используя свое физическое превосходство, – начал лекарь, но был бессовестно перебит улыбающимся эхисиром.

– И как, получилось?

– Как и всегда – нет.

– Ха! Ну, это не удивительно. Хина, прекрати доводить Оги, а то он умрет раньше времени! – смеялся Тагальтек. А вообще это довольно-таки спорный вопрос, кто кого доведет раньше. Несмотря на общий счет сто четырнадцать – семнадцать (естественно в мою пользу), он уморит меня, наверное, быстрее и исключительно своими тупостью и жестокостью.

– Хватит! Говори Орэн, – а эхисар Хошет все мрачнел и мрачнел…

– Да, господин. Не справившись физически, он решил унизить морально, а так же используя свою власть, – последнее слово было сказано громче, и Тиури нахмурился. – Он попытался запугать непокорную девушку, за что и поплатился.

– И как же? – поинтересовался эхисир, видимо пытаясь понять, что и как именно из всего вышесказанного связано с честью эхисара.

– Он пригрозил отдать ее для развлечения всем мужчинам лагеря, – ответил Орэн, и тут же все кроме Тиури сделали два, а кто мог и три шага от господина Хошета. Последний же был зол, как черт, которому вместо крови младенца подсунули святую воду. В комнате моментально стало холодно и сумрачно…

А эхисир всё веселился:

– Погоди убивать, – положив руку на плечо друга, сказал он. – Давай узнаем кульминацию. Недаром же он ее так самозабвенно "воспитывал"? – светлее не стало. Теплее тоже. Только взгляд Хошета, направленный на меня, немного изменился. И слава богам в лучшую сторону! – Орэн договаривай, а то боюсь, не успеешь…

– Да господин. На подобную угрозу, девушка лишь поинтересовалась, чем же сам господин Огируяцу будет ее употреблять. – Все занавес! Я закрыла глаза, стараясь не рассмеяться. Данная история, рассказанная Орэном, его спокойным и серьезным голосом, к, собственно, спокойствию и серьезности, не располагала никоим образом. Молчание длилось не долго.

– Прости, что? – каким-то невнятным голосом поинтересовался эхисир.

– Господин, помилуйте! – снова очнулся надзиратель.

– Молчать! – нет, крика не было. Эхисар редко кричал, зато говорил так, будто гвозди вбивал в крышку гроба. – Орэн повтори.

– Да, господин. На угрозу работы в виде постельной грелки для всех желающих этого лагеря, девушка тут же любезно озаботилась физическим здоровьем господина надзирателя, – боги, как же витиевато ты говоришь лекарь. Однако судя по грянувшему со всех сторон смеху, дошло до всех. А вот Огируяцу, даже как-то меньше стал – съежился на полу, молчит и даже, кажется, не дышит.

– Ой, не могу! Хина, ну ты как всегда! – эхисир ржал как табун лошадей, аж завидно. – Оги, ты такой болван. Столько раз уже обжигался, а все еще что-то пытаешься сделать, – голова надзирателя оторвалась от пола, и с мольбой в глазах, он уставился на эхисира, Хошет представлял собой странно-страшное зрелище: все еще, будучи не в себе он смеялся, как мальчишка. – Однако, – голова Огируяцу снова встретилась с полом, но на этот раз с характерным звуком удара лбом о твердую поверхность, чем вызвала новую волну веселья. – Ты хватил лишка. Перечислять все не буду – лень. Скажу лишь две причины. Первая – портить товар ПЕРЕД продажей ты не имеешь права, даже если этот самый товар тебя грязью поливает и с ней же смешивает.

– Господин, простите меня! Я не знаю, что на меня нашло! Я… – в который раз завел свою шарманку надзиратель.

– А какая вторая, господин эхисир? – перебил причитания Огируяцу, насмешливый голос Хошета.

– А вторая, – не оборачиваясь, а все так же смотря в глаза надзирателя, спокойно ответил Тагальтек. – Ты выбрал не ту рабыню.

Вся орава обеспеченных и умных, что ни маловажно, мужчин, с улыбкой тут же посмотрела на меня. Ну да, конечно – знали-то все, правда, вслух никто не говорил. Я скромно потупилась, желая слиться со стеной, жаль та была довольно-таки далеко – метра три, не меньше.