Сердце предательски реагирует на её имя, а воображение бьет под дых. Что с ней произошло? И что происходит сейчас, если даже родители не в силах помочь?

— К сожалению, Антон Михайлович, я ничем не могу вам помочь. Мы расстались и последние, кого она захочет сейчас увидеть — это меня, — стараюсь обстрагиваться, но разве у меня хоть раз получилось быть равнодушным к этой взорвавшейся блондинке с характером огнедышащего дракона?

— Она тебя услышит. Ты единственный, на которого она может отреагировать, — утверждает он, чем, безусловно, раздражает.

Сколько раз мне нужно ему повторить, что я не хочу принимать участие в этом абсурде?! Я не имею желания вмешиваться в их семейные проблемы и быть участником какой-то неясной для меня игры, правила которой очередной раз диктует маленькая кровожадная стерва.

— Она, — ставлю акцент, — должна была услышать меня прежде, чем разрушать и портить всем вокруг себя спокойную жизнь. Желаю ей скорейшего выздоровления.

Отворачиваюсь, собираясь прервать разговор самым грубым способом — уйти без лишних любезностей. Внутри меня сумбур из противоречивых чувств: одни из них пытаются удержать меня на месте, а другие толкают в спину, чтобы не наступал на одни и те же грабли.

— А разве это случилось не после того, как ты разбил сердце моей дочери? — его слова бьют мне в спину. Я замираю. Прямо ощущаю, как ноги уже наступают на эти грабли! — Я пришёл просить тебя о помощи, Кирилл, но не делай из меня идиота. Не будь ты ей нужен — набил бы тебе наглую морду и был бы прав, — повышает он голос, очевидно, потеряв терпение.

— Я ошибся и извинился перед Василисой, Антон Михайлович. Мне нужна была она, и я не готов был расставаться. Она об этом отлично знала, но очевидно, ей глубоко плевать, — оборачиваюсь на притихшего мужчину. — И как, по-вашему, я должен принять факт, что она поганит жизнь мне, моим близким и кидается на всех подряд с кулаками или с канистрой бензина на чужие вещи? — в конце я срываюсь, рявкая.

Её отец пронизывающе смотрит в мои глаза, поджимая губы. Да уж, вижу, что не приятно слышать подобное об образцовой дочурке. А мне было приятно, когда она возомнила о себе вершительницу судеб, став отмороженной стервой? Меня до сих пор коробит факт, что она использовала меня, как сопляка на вечеринке у Макарова. Даже ноги раздвинула, но не в желании ко мне, а для своей выгоды.

— Любовь юной женщины бывает, как пылкой, так и разрушительной, Кирилл. У моей дочери всегда был характер, который мы усмиряли рядом правил и уважением друг к другу. Когда появился в её жизни ты — она изменилась. Ты ведь сам осмелился расширить её границы, но не смог их удержать. В том, что происходит, Василиса, несомненно, виновата… Как и ты, Кирилл.

Я тяжело выдыхаю и устало приваливаюсь к грязной машине. Здесь он прав, и крыть мне определенно нечем, да и глупо оспаривать очевидное. Мы обое натворили глупостей…

Опускаю взгляд на грязный пол, совсем не вовремя вспоминая, как она здесь прибиралась и напевала под нос песни, думая, что никто не слышит. А я слышал, наслаждаясь её мелодичным голосом, который она ото всех скрывала, смущаясь петь публично.

— Я пытался с ней говорить. Пытался остановить и образумить. Максимально отстранил от себя, чтобы не давить на неё… Василиса решила мстить, беспринципно и грязно. Она стала глуха ко мне. Почему вы считаете, что сейчас она меня услышит?

— Любое последствие начинается с причины, — заумно подмечает мужчина, кивнув каким-то мыслям. — Думаешь, она мстила просто так?

— Не просто так, — соглашаюсь я. — Она явно заявила, что может стать заклятым врагом и добиться полного уничтожения противника, — стараюсь подавить в себе ухмылку, которая появляется от осознанного, тайного восхищения её проделок.

Кто бы мог подумать ещё полгода назад, что этот ангелочек примерит на себя демонские рожки и готова будет казнить всех виновных на костре?

— Так что с ней случилось?

— Мы не знаем, Кирилл. Она мочит и не подпускает к себе, ни меня, ни мать, ни даже Тимофея. Отключила все гаджеты, абсолютно ни на что не реагирует. Я с женой посменно за ней наблюдаю, так как оставить её одну в таком состоянии… Страшно.

— Мне нужно принять душ и я хочу её навестить. Не стоит откладывать, если вы говорите, что дела настолько плохи, — я смотрю на Антона Михайловича, который облегченно выдохнул.

— Спасибо, Кирилл.

Я киваю, и иду в душ. Сердце переполняется тревогой, когда в голове укладываются слова её отца. Неужели, всё настолько плохо, как говорит Антон Михайлович? Что произошло? Почему в какой-то момент она отреклась не только от мести, но и от жизни?

Встреча будет не самой легкой — это точно.

***

Антон Михайлович настолько осторожно открывает дверь её комнаты, что даже я сам проникаюсь этим волнительным моментом. Когда взгляд скользит по её комнате, я совершенно не узнаю это место.

Я был здесь всего раз, но отлично помню каждую деталь и светлую энергетику, в которой, кажется, порхали бабочки и паслись единороги. Теперь в этой комнате ужасающе напряженно и страшно.

Окна — зашторены, и не смотря на солнечный зимний день, здесь настоящий мрак. Запах стоит затхлый, будто комнату не проветривали несколько недель. Вещи разбросаны, словно сюда ворвалась буря и снесла всё с поверхностей на пол. Свет гнетуще тусклый, исходящий от прикроватной лампы, нагнетает обстановку.