Шрифт:
– Обль… простите? – булькнул я, забыв отнять бутылку от губ.
– Страна страдает, я хотел сказать. Бардак я генерирую своими вариациями… К примеру, спел я
И вновь продолжается бой,
И сердце тревожит в груди,
И Ельцин такой молодой,
И юный Гайдар впереди…
Ну и что вышло? Понимаете? Ельцин стал президентом, постарел и сердце у него, сами знаете… А ещё хуже было в тридцать девятом, когда я пел про Хас-Булата:
Хас-Булат удалой,
Что ж ты бросил коня…
Фу ты, блин… – Виктор Сергеевич потёр лоб, взглянул на меня осоловевшими глазами, снова набрал воздуха и запел:
Хас-Булат молодой,
Где же цапля твоя…
Да ёлки же палки! – Виктор Сергеевич отпил немного пива и сосредоточился:
– Сейчас, сейчас…
Хас-Булат удалой,
Бела сакля твоя,
Но с казной золотой
Я застукал тебя.
Вот мой конь, вот кинжал,
Вот винтовка моя,
А теперь я тебя
Пристрелю из ружья.
Хас-Булат удалой,
Чёрна сакля твоя…
Под чинарой густой
Мы схороним тебя.
Он допел. Мы опустились на бетонный бордюр.
– И к чему это? – спросил я, стараясь не закрыть глаза, веки которых вот-вот должны были слипнуться.
– Насчёт чинары и казны – не знаю, – ответил Кутепов, – а то что после этого Бедный Лом обстреляли, и он почернел – это точно. Странно, однако, что сам Хасбулатов жив остался… От всех этих вещей я стал пить ещё сильнее. Но выступать не бросил – уж больно денежное дело было, по меркам тех лет. Как говорится, куй железо, пока ни при чём…
Он умолк. Я перестал сопротивляться вялой неге, обнимавшей моё тело, закрыл глаза, откинулся назад, на траву, и расслабился. Я понял, что сейчас засну, и ничто мне не помешает – ни тяжёлое дыхание Виктора Сергеевича, ни скрежет гусениц по асфальту, доносившийся откуда-то сбоку, ни грохот взрывов, прилетающий вместе с ветром издалека.
– А дальше случилось то, о чем я больше всего в жизни жалею… – покачивался совсем неподалёку от моего уха мягкий бас Кутепова, – Можно было предположить… Двум смертям не бывать, а третьей не миновать… В то время я сильно задумался над своей способностью менять есвес… естев… естественный… А, Женя, вы спите… Ну, ладно…
Он ещё побормотал немного и упорхнул вверх, за пределы моего сознания.
12
Оно стучало громко, отрывисто, словно большой дракон щёлкал по асфальту своим тяжёлым кожистым хвостом. Стук был ритмичным, он не замедлялся и не убыстрялся, просто становился то яснее и отчётливее, то слегка приглушался, удаляясь в темноту.
Впрочем, уже было не так темно – веки пропускали снаружи свет, и я начал понимать, что стучит вовсе не дракон, а Солнце внутри меня. Оно гнало кровь по моему телу и отдавалось в ушах напряженным пульсом.
Я очнулся. Меня окружали высокие берёзы, шелестящие о чем-то своём в струях приятного прохладного ветра. От лежания на траве болело горло и ныл радикулит в спине. Я привстал и попытался найти глазами Кутепова.
Он исчез. Я встал и потряс головой. Немного тяжеловато, но не так, как можно было бы ожидать… Где я? Солнце висело высоко, и я никак не мог взять в толк, когда оно успело выпрыгнуть из моей груди и занять такое клёвое место на небе… Сквозь редкие берёзы просвечивала дорога, по которой ехали автомобили. Присмотревшись, я узнал МКАД. Выбираться отсюда долго… Не хотелось идти пешком много километров. К тому же Кутепов не рассказал мне конца своей истории, да и пиво мы выпили ещё не всё…
И вдруг я увидел его. Он приближался ко мне снизу, от дороги. В его правой руке блестели бутылки. Он шагал бодро, размашисто, и снова на его лице сияла улыбка, похожая на облицовку автомобильного радиатора.
– Фу… – выдохнул он, добравшись до меня. – А я за пивом ходил. Здесь неблизко. Вы тут не умерли? В смысле, я хотел спросить, не замёрзли?
– Да нет, ничего.
– Вот… "Клинское специальное". Четыре целых восемь десятых градуса. Приятное пиво. Оригинальный вкус. Никакой таблеточности или водянистости. Правда, с добавлением сахара. То есть это уже не совсем пиво. Ну, когда в крепкое сахар добавляют, я понимаю – чтобы градус повысить. А в это – черт их знает, зачем…
Я попробовал. Пиво как пиво. Мы двинулись вниз, к дороге.
– В то время я находился в полной кастрации. Хватался за книжки про религию, философов всяких. Вот Бебель мне понравился, то есть Гоголь, то есть Гегель. Как у него весь мир строится за одно диалектическое мгновение. И я ходил в библиотеку, ближайшую к моему дому, читал там все подряд. Жаль, с пивом не пускали. Я в то время пил много пива. Даже в песни это просачивалось, – Виктор Сергеевич полузакрыл глаза и развернул свою глотку в пространство, сотрясая воздух: