– Пока.

Мне не понравился этот разговор: во-первых, абсолютно бесполезный, а во-вторых, дающий почву для нехороших размышлений.

Чикин, от которого я этого совсем не ожидал, тоже совал нос не в своё дело.

По сути, и он, и Маргарита, и родители мои покойные, да и обычные прохожие на улице хотели от меня одного и того же: чтобы я "не рыпался", жил, как "нормальный человек", и, будучи прекрасным семьянином, достойным работником и молчаливо-согласным собутыльником, служил процветанию человечества, государства или, на худой конец, коллектива.

А у меня в глазах уже стояло моё будущее, если я пойду по этому пути, с которого никто – запомните, именно НИКТО и НИКОГДА во всей истории человечества! – не сворачивал.

Будущее для меня – это прогнивший дом на окраине деревни, бессмысленные глаза и маразм, отъедающий одну за другой клеточки моего мозга. Шла машина из Тамбова.

А почему любая машина, идущая тёмным лесом, должна иметь отправной точкой именно этот проклятый Тамбов?

Это иллюзия, которая просто хочет иногда притвориться реальностью.

Реальность же намного сложнее, и вот, кажется, у меня появился крохотный шанс её постичь – благодаря крохотной считалке, случайно найденной мной посередине жизни. Я задумался. Случайный поиск нужно было продолжить. Что-то должно подсказать мне цель жизни, дальнейший путь, а может, и способ добраться до запретного стога с надписью "Лолигд".

…Сегодня дождя не было, хотя погода стояла мрачная и словно бы неуверенная – она колебалась между дождём и отрицанием дождя, склоняясь к последнему, но все же давая понять: вы не вздумайте там сделать чего лишнего, иначе… иначе дождь всё-таки пойдёт!

Нет смысла описывать сам процесс случайного поиска. Скажу только, что на этот раз я ничего не нашёл – скорее всего, моя голова была занята ненужными мыслями, и я пропускал все те мелочи, которые должен был заметить.

И вот моя машина оказалась… оказалась…

(Мне знакомо это место. Мне знакомо то чувство, которое оно вызывает)

Я снова ощущал это. Как бы получше объяснить… Пожалуй, приведу один пример из жизни – заранее прошу прощения, если мой рассказ вызовет какую-то неприятную реакцию, хотя, собственно, я этого и добиваюсь.

Как-то я ехал на электричке – неважно, откуда, куда и зачем.

Напротив меня сидело два человека. Они были мне симпатичны чем-то, а это случай редкий. А потом я начал вслушиваться в их разговор.

Один из них, в очках, с бородой, похоже, был в этой беседе главным.

– Э-э, батенька, вы неправы, – говорил он. – Всё у вас слишком как-то несерьёзно. Всё в человеке базируется на ассоциациях и подсознательных образах. А также, если почитать Фрейда и ему поверить, на неудовлетворённости естественных сексуальных потребностей. Если вы псих, значит вас сильно ударили в детстве – следствий без причины не бывает.

– Это вы к чему? – не понимал другой собеседник, поскольку первый, бородатый, уклонился от темы их разговора довольно далеко.

– Да вы же вот говорите о стихах на патриотическую тему. Чем отличаются стихи от прозы? Ритмическим повторением окончаний слов и ударений. Такты, понимаете, раз-два, раз-два… Как вы думаете, с чем подсознательно ассоциируется этот ритм, когда вы в стихах воспеваете свою любовь?

– С чем?

– Вспомните Библию: видя красивую женщину, вы мысленно прелюбодействуете с ней. Когда вы видите её и пишете стихи, вы, сами того не зная, имеете в виду ритмичность телодвижений во время полового акта.

– Ну, это уж вы совсем…

– Нет, батенька, это вы – совсем. Чего вы хотите добиться, воспевая в стихах не женщину, а государство? Стихи могут служить только одному, а чему – я вам объяснил.

…Я слушал этот разговор и не хотел спорить. Я не был против такой точки зрения на поэзию. Если сильно захотеть, с ней можно даже в чём-то согласиться. Но мне вдруг стало так неудобно, противно и… НЕВЫНОСИМО, что я встал и молча пошёл в другой вагон.

А сейчас, когда я стоял перед зданием университета

(Анита, а ты знаешь, какое самое главное здание в Москве?)

и видел торчащую в небо колонну,

(Анита, запомни – это здание МГУ на Воробьёвых горах. Оно так и называется: «Главное здание»)

а также два здания поменьше, покруглее, которые располагались ближе ко мне, по обе стороны от первого столба – химфак и физфак, я чувствовал отвращение к самому себе, потому что единственная вещь, с которой эта картинка у меня ассоциировалась – мужской детородный орган, напрягшийся для того, чтобы выплюнуть вверх, распылить по Земле семя разумного, доброго, вечного в лице нас – его выпускников.