Она всегда вешала на шею шарф. Тёплый и серый. Предпочла бы, конечно, кулон пусть бы с фианитом, но врач сказала, что металл, пусть бы серебро, при хроническом тонзиллите бесполезен. Лучше шарф. Она купила шарф, хотя откладывала на море. Решила, ну и ладно, она сначала про здоровье, а про отдых потом. Да и нужен ей песок и тот с накаченным прессом, когда жиреющие миндалины остро стремятся к соитию? Воображала, как спрыснет красный шёлк духами, ну теми, что подарили когда-то и на кой-то, их ещё со скрабом и кремом для рук упаковывают да на самое видное место супермаркетов выкладывают, чтобы бережливый и бестолковый мужчинка мимо не прошёл. Такие, с ленивым дозатором. Неважно. В общем, плюнет ароматом на шарф и поедет благоухать на работу. Едва коснётся нотками малины обклеенный витраж остановки, а тут уж такси подъезжает, ну которое маршрутное, «Газель». Будто только её и поджидало. Наконец-то её кто-то ждал. Обычно всегда ждала она. И всегда «Газель».

Она внесёт себя в салон, склонив голову, потому что так надо ей, не из-за того, чтобы спрятаться. Пусть диктует настоящий потолок, а тот, придуманный, заткнётся. Нежно шмякнет охреневший от нечаянной роскоши валидатор. Пройдёт до конца. Всё-таки сможет пройти до конца, ибо водитель будет смиренно ожидать, пока она соизволит усадить себя на дальнее сидение. Там, где слипшиеся кресла позволяют оставить ноги в проходе, а месторождение ног – без отпечатков чужих колен. Откроет сумочку, достанет книжечку.

– Вам красный не идёт, – упрямо повторила продавщица на просьбу дать именно тот шарфик. – У вас лицо красное. Холодное. А шарф красный и тёплый. Поэтому возьмите серый.

– Он холодный? Мне нельзя холодный, у меня…

– Он холодный, но тёплый. Берите.

Она взяла. Духами не брызгала. Он же серый, ему всё равно. А ей стало всё равно на то, что он тёплый.

Она снова ждала маршрутку, надеясь, что ветер не зайдёт дальше угроз, и горло не начнёт перерезать изнутри. Придавливала хлипкую ступеньку, забиралась внутрь, вступала затылком в тесный контакт с потолком. Безучастный валидатор получал своё, она спешила на первое свободное, ибо «Газель», набирая обороты, обещала не щадить ни стариков, ни детей. Резко изменять вертикали не прельщало, поэтому она снова не дошла до конца. Плюхнулась практически тут же. Из сумки достала книжку и провалилась в собственный сюжет. Иногда смотрела в окно на грязные дома и выдохшиеся деревья. Хотела вернуться в страницы, но тут напротив сёл он, в огромных наушниках и с татуировкой у брови, и начал цинично разглядывать её овалы.

Она ненавидела касаться чужого зрения. Это всегда неприятно. Лучше ещё раз задеть голой рукой насквозь прелую спину. Ещё раз сто, сто двадцать, только не смотрите! И этот бы не посмел, если бы они стояли. Он просто бы не достал до неё своими наглыми глазами. А сейчас, конечно, пожалуйста. Да кто ж ему сказал, что свидетелям дают иммунитеты?

Щеки краснели памятуя, что главная победа – победа над самим собой. Пальцы разволновались, забегали, точно боялись, что один из них куда-то обязательно пропал. Глаза искали и не находили, где бы взгляду обрести покой. Шарф вцепился в шею. Тёплый, серый. Кусался, душил, зачем-то полез в нос. Она съёжилась, но так и не стала маленькой. Хотя бы слегка меньше. Неуклюже пихала в пасть сумке размякшие страницы, сумевшие удрать от корешка.

– Кладбище. Следующая остановка…

Бросилась к выходу. Наступила на остатки энтузиазма мрачных Функций. Толкнула веру джентльмена в его нужность этому миру. Обхватила дверь, рванула вправо. Поправила сумку и выбежала.

Никто не зашёл. Салон молча кушал холодный воздух. Не ел, именно кушал, ибо когда кормят, тогда кушаешь. Ветер гонял по полу раздавленное желание помогать. Водитель смотрел на дорогу воображая, что едет. Паренёк почесал бровь, ту, что больше нравится, поэтому там и татуировка, обнял рюкзак. Вроде бы, этот параграф он помнит, значит, можно переходить к следующему. Тело замерло, внимание рассеялось, наушники продолжили диктовать.

Функции переглянулись, решение не дало о себе знать. Обернулись на джентльмена. Тот обстоятельно рисовал на полу теменем мёртвого зонта. Подождали. Нет, он как будто никогда и не был с ними заодно. Обычный старикашка с хроническим безразличием. Никакой не вожак, совсем не предводитель. Да и куда ему вести, если он сидит и ничего не видит дальше своих крашеных усов? Так достоверно изображал незнакомство с Функциями, что дверь самостоятельно покинула кому и закрылась.

Этот забор давно не напоминал бетонное ограждение. Больше кардиограмму. Столбы тонули, вваливались, где-то отсутствовали. А ведь когда-то на них возлагали такие надежды. Ах, какие надежды возлагать не стоит, даже после венков. Жизнь, если и даёт гарантии, то исключительно по методу грязных бизнесменов: с мелкими-мелкими приписками и в интересах чьих-угодно, кроме надеющегося.

– Наверное, мир сошёл с ума, – подумала маленькая-большая девочка, пробегая с пакетом пурпурного винограда мимо этого забора.

Маленькая, потому что надежды ещё огромные. Большая, так как организм не оставил ей шанса быть со всеми на равных.

Она думала, что задержится тут ненадолго. Уместно ли задерживаться там, куда тебя всё равно вернут? Торопливо шла меж оградок. Прогоняла мысли об удачных и менее приятных фото. После могилки деда Зиновия, как ей и обещали, в фон сочной листвы втемяшилось сухое здание.

Чахлый домик из какого-то некрасивого, уверял привратник Кизыл, дерева ранее самым первым приветствовал всяк сюда входящих погоревать табличкой Администрация. Однако ни в чём люди так не постоянны, как в смерти, поэтому кладбище вынудили откусить ещё земельки. Вход уехал, позабыв домишко. Конечно, специально не брал. Мезальянс, понимать надо. Куда этому соломенному бараку до кованых ворот с манерно погнутой решёткой? Куда угодно подальше. Вот он и остался скучнеть на месте. Замер в развитии и заодно в претензиях к жизни. Уподобился всем здесь лежащим.