Ветер, где ты?! Стараюсь расправить свой самодельный купол. Иду вдоль стены, пытаюсь поймать хоть малейшее дуновение. Голоса и барабаны все ближе и слышнее. И вдруг стихли. Наверное, обнаружили пропажу оружия и савана. Снова зашумели. Я услышала крики и топот ног, вырвавшихся наружу с эхом. «Да, дверь-то я не закрыла», – мелькнула мысль. Показалась голова седобородого жреца. Он что-то кричал, размахивая руками.

Не до тебя мне, старец. Ветер… Белая птица с криком пронеслась низко над моей головой. Показалось или от ее крыльев пошло легкое дуновение?

– Подуй на крыло, – вдруг запульсировало в голове.

– Подуть? – удивленно вскинула брови.

– Да-да, подуй.

Подняла купол и подула на шелковую ткань… еще… еще… Мой зонтик затрепетал. Неужто от моего дыхания? Абсурд. Расправила ткань больше. И купол, поймав струю речного воздуха и восходящий теплый поток откуда-то снизу вдруг ожил, округлился шляпкой гигантского гриба. Рывок. Только успела, упираясь ногами в кострище, подняться на стену. И, раздвигая максимально стропы, помочь воздушным потокам наполнить купол. Шаг в бездну. Подхваченный восходящим потоком воздуха мой парашют рванул ввысь и полетел, уносимый ветром.

Дух захватило от восторга. По-лу-чи-лось! Я не ошиблась. В ущелье, где бежит река, ветер свистел, напирал, гнал вперед. Стоило чуть натянуть стропу, и парашют отвечал, как продолжение моего организма, как мое собственное крыло, подаренное Всевышним. Ощущение полета захватило и увлекло меня, подарило чувство свободной птицы. Я лечу! Как тогда, в далекой юности.

А за спиной, на башне стало вдруг подозрительно тихо. Я не могла повернуться и посмотреть, что там происходит. Первая мысль уколола острым шипом: «Стрелять собрались, что ли?» И тут же я вздрогнула от громкого мужского крика, пронизанного невероятной душевной болью:

– Изабелла! Хотя бы белой птицей возвращайся!

Ветер уносил меня все дальше от башни. Внизу проплывали зеленые кроны деревьев, с высоты птичьего полета похожие на курчавый ковер. Река искрилась на заре. В ее потоке боролись лед и пламя, то переливаясь хрусталем струй, то бурля темной лавой. Как красиво все в лучах заходящего солнца. Эти неимоверные цвета, которые невозможно запечатлеть. То нежные переливы розового и фиолетового, то насыщенные ярко-оранжевые, бордовые. Их можно увидеть только здесь и сейчас, только на один миг и не забыть до конца жизни. Каждый закат особенный, уникальный в своей неповторимости.

А видеть закат в небе, сливаясь с разгорающимся пожаром красок и чувств, ощущая себя крылатым существом – восхитительно. Что может быть ярче этой неуемной небесной страсти?

Люблю закаты.

– Хотя бы белой птицей возвращайся, – повторил Мирт, почти шепотом, понурив голову.

Белая птица, кружившая все это время над башней, вдруг пронзительно крикнула и ринулась к брату. Он выставил руку для защиты, но птица, захлопав крыльями плавно опустилась на его предплечье. То была царственная самка белого кречета 29 . Откуда она взялась здесь? Такую редкость привозят издалека в подарок великим князьям. Но брат не удивился. Повернул голову, испытующе посмотрел на кречета и прошептал:

– Помоги девочке.

Птица взвилась ввысь. Сделала круг над башней и устремилась вслед удаляющейся Изабелле. Тяжелым бременем повисла гробовая тишина. Никто не смел промолвить слова. Даже глаза поднять не смел.

– Это душа ее матери, Мирт? – решил я нарушить молчание.

– Боюсь строить предположения, брат, – Мирт поднял тоскливый, полный отчаяния, взор.

Я обернулся. Обвел всех собравшихся взглядом. Вскинул руку, привлекая внимание:

– Прошу старейшин остаться на совет.

Единый вздох облегчения и понимания пронесся над головами. Люди, стараясь не шуметь спускались с верхней площадки храмовой башни и расходились по домам. Мы со старейшинами разместились в комнате жрецов. Старики чинно расселись на лавках. Братья Миланы, Алмаз и Беркут остались у дверей. Не положено сидеть в присутствии старцев. Молоды еще. Они впервые находились на совете. Смущались, но держались с достоинством, сложив руки на кинжалах. Всем видом старались показать, что готовы защищать покой присутствующих. Я на правах главы рода обратился к старейшинам:

– Нам нужен ваш совет, уважаемые. Никогда не происходило того, чему мы стали сегодня свидетелями. Прошу каждого сказать слово.

Даже звон комариного писка разорвал бы эту гнетущую тишину. Было видно, как сложно старикам найти правильное решение. Медведь, самый древний из всех присутствующих, нахмурив седые косматые брови, молчал. Никто не знал, сколько ему лет, разве что его старуха, с которой прожили они душа в душу больше века и подарили миру пятерых достойных сыновей. Но несмотря на столь почтенный возраст, Медведь сохранял крепкое телосложение, остатки былой силы, ясный ум и чувство справедливости. Все уважительно ждали его слова. Наконец, старец произнес: