Игорь покачал головой и негромко произнес:

– Он жену в Данию отправил, как жаренным запахло.

Я, не чувствуя как кожу морозят слезы ужаса, смотрела в прямую спину Игоря. «Шуганулся», чтобы разбить мне лицо и отрезать волосы. Чтобы на себя не была похожа.

– Так мы же постарались сделать сюрприз и еще не запахло, – развеселился блондин, глядя на него.

– Это вы так думали. – Прохладно усмехнулся Игорь и сплюнул ему под ноги. Кратко гортанно рассмеявшийся Конь жестом остановил двинувшегося к нему белобрысого. И Игорь, посмотрев на Коня, продолжил, – дом вычищен, ничего там вы уже не найдете, в машине кэш и палево. Я поеду с вами, расскажу по теням и подтвержу все. Если возьмете мою жену, то проще обоих здесь пристрелить, потому что я знаю исход и из принципа буду молчать. Так что варик такой: отпустите мою беременную жену – сообщаю, что интересует и подтверждаю все перед старшими и вашими и нашими, либо убивай здесь обоих. Что скажешь, Конь?

Конь изнутри прикусил щеку, прищурено глядя в лицо Игоря. Потом посмотрел на меня оценивающе, как мясник на тушу. Именно таким оценивающим взглядом, когда чувствуешь себя куском мяса. Перед мясником с обширным опытом. Вот именно так. Невольно отступила, чувствуя, как кошмаром долбит изнутри.

– Конь? – позвал белобрысый.

– Да ну, – поморщился он, все так же оценивающе глядя на меня, – тощая какая-то, подержаться не за что, да и брюхатая к тому же. Вон зеленая стоит, блюванет еще как натягивать начну. Нахуй ее. – Перекусил зубочистку и выплюнув, сказал, – Немец, катят условия, но ты помни, что договор надо соблюдать. Если ты напиздел и упираться начнешь, мы ее из-под земли достанем. И из нее детальки всякие достанем. Давай в машину к нам, Косой, дерни Истоминскую тачку, с собой заберем.

Пока они цепляли тросс, ко мне повернулся Игорь и негромко приказал:

– Иди, – отдавая мне пальто. – В сторону города. Бегом отсюда, блять.

Пошла.

– А жопа ничего такая… – шлепок Коня по моей ягодице, когда проходила мимо. На мгновение остановилась, прикрывая глаза, и понимая, прекрасно понимая, что Яр вырвет эту руку, чтобы вставить обратным концом в озвученную им часть его тела. И шаг дальше, подавляя звериную усмешку, потому что вокруг твари, которые не понимали, как объебались. Как их объебали. И совершенно похуй на порно в спину, – была бы ты не брюхатая и не разъебанная, кисуль.

Я бы тебе печень вырезала, дорогой. Если бы в конце оставили живых и на секунду повернулись спиной, я бы убила.

Шла по обочине, не чувствуя ног из-за забившегося в мягкую домашнюю обувь мокрого разрезающего холодом снега. Тупье поганое. Он же сказал вам, что дом Истоминых чистили и ехал с бабой и палевом… Тупье. Оно живет не долго.

А я шла долго. Улыбаясь кровоточащими губами, когда мимо неслись машины, когда ледяной ветер оскольчатыми ранениями в побитое лицо, почему-то плачущее еще.

А потом был резко оттормаживающий рядом немолодой белый тонированный седан. Выскочивший Артюхов с Еровинкиным. Мой слабый секундный скулеж в плечо Артюхову, подхватывающему меня на руки и несущему в темный, теплый салон.

Потом был мой мертвый голос, ровно пересказывающий совершившийся пиздец. Еровинкин уперся лбом в руль и протяжно выдохнул. Артюхов, зло выматерившись, набрал Шиве, чтобы сообщить о произошедшим и сказать, что теперь понятно, почему Немец не брал телефон и они нас не смогли догнать, чтобы пересадить на беспалевную тачку.

Нас пересадили. Меня на обочину. Игоря забрали твари.

Долгая дорога в напряженном молчании. Какая-то безликая квартира в сталинке на окраине. Я, стоя в маленьком туалете смывала кровь и слезы. Посмотрела в зеркало. В принципе, не так уж сильно пострадало мое ебало. Пара дней отеков и неделька на основное заживление, это хуйня полная по сравнению с тем, что меня сейчас бы трахали эти. Может, по кругу бы пустили… И хуй знает, что еще бы сделали… Если бы в конце не сдохла, я бы отблагодарила по возможности достойно. Мрази.

Игорь.

Прикрыла глаза, не чувствуя ничего. Говорят, боль это страшно. Совсем нет. Страшно вот это, когда провал внутри и все туда, в этот провал, в бездну. Ничего не чувствуешь, не успеваешь почувствовать, все в эту черную дыру и тебя туда же…

Неимоверное усилие. Простреливающий кошмарнейшей болью щелчок.

И усмешка по разбитым губам. Сукровица из ран наружу, по подбородку, из порезов от зубов на внутренней стороне губ тоже сочится, смешивается со слюной, оставляя розоватый пленчатый след на отбеленных зубах. Глядя в отражении своих глаз, провела пальцем по губам. Нажим сильный, боль тоже, а кровь размазана и окрасила насыщенной помадой разбитые губы. Слизала с пальца. Сплюнула на белый фаянс. Зубы кровавые в широкой улыбке. Снова взглядом в отражение, поднимая голову. Вот так, да. Так не видно, чем насыщаются глаза. Когда видишь подобное, касаешься этого, то всегда… темнеешь.

Нахуй все.

Сплюнула еще раз. Прополоскала рот, обработала битые губы. Подбородок ровно и чуть выше. Идеально.

В дверь стукнул Артюхов, сказал, что Вадим приехал. Давай Хьюстон, ты должен, ты обязан держать сейчас мою корону. Никаких соплей. Просто помоги мне не утратить ее. В пизду все эти дешманские истерики, просто помоги мне…

Вышла в тесную кухню. Тесную от людей. Краткий жест Вадима, с непроницаемым лицом сидящего на угловом диване и постукивающего указательным пальцем по бутылке виски, перед ним.