Дилер таким смотрит. Когда пьянеет от того, что мне хорошо, когда пьянеет от того, что видит, что мне запредельно хорошо. Взгляд, когда чужой кайф важнее своего настолько, что это цепями собственности на нутро... потому что в этом взгляде никакой похоти, никакого порно, животного желания оттрахать, это изысканно, насыщенно и дурманяще, это неповторимо, потому что просто так посмотреть нельзя, это неконтролируемо, это из нутра и на бессознательном. И такой взгляд обусловлен только мужским особым отношением. Мужским. Не мужчинкиным, не человеком с вторичными или первичными признаками мужского пола. Мужским. Когда пьянеет мужчина. Не важно, что с ним в этот момент, важно, что именно с тобой, только это основа той поволоки. Это по веянию, но микроволнам, сквозь поры, кровь и стенки сосудов, сквозь ткани и нервные окончания в нутро. Это что-то из запредельного ранга, когда кончаешь, глядя в мужские глаза, в которых нет секса, нет ничего животного, нет комбинаций похоти и разврата, есть именно это, мужское, ментальное, молниеносно впитывающее наслаждение того, на кого направлен взгляд, и разум еще не успевает обработать. И самое жуткое – оргазм под таким взглядом весьма относительно зависит от своей текущей стадии. Секс это эмоции все же… Это ментальное и эмоциональное общение. Мой дилер меня в рабство обратил, о чем, разумеется, он никогда не узнает, вот именно таким взглядом. Потому и с разбегу королевский минет в Лондоне. Потому и очень… многое ему позволительно. Потому что я не трахаюсь, я сексом занимаюсь, я под ним в пыль, и чем больше даю, тем больше получаю, несмотря ни на что… Это не порно, это эротика. Это не мужик, это мужчина.

Потому что так смотрит мужчина. Которому совершенно до пизды окружающее, он впитывает только то, что происходит. И когда тебя разносит от одной эротики, а тебя дознули еще и второй…

Он не мог именно так смотреть. Не мог. Пожалуйста…

Такой взгляд и то, что за ним, чем он обусловлен, каким нутром... этот взгляд врезается в память. И не только в нее. Это без выбора, потому что… блять, нет! По любому были проблески звериного. Или хотя бы чего-то ближе к человеку, заставшему пикантную ситуацию. По-любому было! Я просто кончала же, мозг с телом не в ладах в такие моменты! Я могла это проглядеть…

Да. Проглядеть. И совсем не кончала еще сильнее под его взглядом, потому что не животный он был, и не шокированный, вот совсем другой…

Блять. Не-е-е-ет… Нет!

Пиздец. Шевель, нельзя таким быть. По закону жанра тебе вообще нельзя быть вот таким... остается слабая надежда, что я просто на приходе не так расценила. Ошиблась. Обманулась. Пожалуйста...

Набрала Вадиму Алексеевичу, оставившему для меня работу по финпирамиде у секретаря. Спросила, где дислоцируется. В забегаловке через дорогу. Разумеется. Думает, что я настолько ебнутая и сейчас ему прилетит от Истомина. Потому и пасется в зоне досягаемости, чтобы не далеко Яру за ним ходить. Нельзя, Вадим, сука...

Тщательно культивируя надежду, что таки ж можно еще спустить все по тихой грусти, поскакала к нему.

– Он не знает. – Оповестила я, падая за столик напротив него и пристально глядя в его ровное непроницаемое лицо, уставившееся в телефон.

– Да я понял, я же еще дышу. – Не поднимая на меня взгляда от экрана. – И даже косточки целые. И д… Спасибо. Вот я серьезно.

Я положила руки на стол и, уткнувшись в ладони горестно взвыла. Ну, почему-у-у, Вадим?! Ну, почему ты не отреагировал как всякая стандарт-скотина, только что заприметившая чужой трах, чем бы и оттолкнул. Да я уже знаю почему не отреагировал... одна секунда, блять! Одна! И все сказано. За нас обоих.

– Стучаться надо, деревня. – Угрюмо буркнула я.

– Прости. Это я тоже серьезно.

Я подняла на него мрачнейший взгляд. И отвела, почувствовав, как запершило в горле, без задней мысли протянула руку за его стаканом. В тот же момент, он, все так же занятый телефоном потянулся к кружке. Пальцы коснулись пальцев.

По коже ток.

Я, горестно застонав, стукнула свою дурную голову лбом о стол и постучала ею о столешницу, пытаясь выбить из головы страшные вещи. Потому что в тот же момент прикосновения у него свело пальцы судорогой. И от этого не только по коже ток.

– Не касайся меня. Тоже серьезно. – Негромко произнес он, откладывая телефон и глядя в окно. Профиль ровный. Четкий. Строгий. Скулы выразительны... Ну твою же мать, начало-о-ось! – Теперь вообще не надо этого делать, даже чисто поржать.

– Не сдержишься? – все еще наивно питая слабую надежду словить отторжение.

– Сдержусь. Не мальчик уже. – Отпил кофе, я снова постучала лбом о столешницу, едва подавляя горестный вой, рвущий нутро. Полосованное. Поставил кружку передо мной, сложившую руки на столе и угрюмо глядящую в сторону. – Просто относись ко мне как к ебнутому мужику, боящемуся чужих прикосновений. Где твое сочувствие, Васильна? Ебнутых надо жалеть. И не трогать.

– Ты делаешь хуже. – Прикусывая губу до боли. С трудом трезвящей ту дичь в голове.

С какой стороны он прикасался губами к кружке?..

И рывком, еще не до конца осознав мысль и последствия, швырнула стакан со стола.

– Зря. Кофе действительно хороший. – Спокойно произнес Вадим, поднимаясь из-за стола и продемонстрировав купюры идущей к нам официантке, жестом попросил не подходить. К нам. Ко мне. – Салфеткой вытер слюни свои. С кружки. Ты стол головой ебашила, поэтому не видела. – Положил купюры на край стола. – Чувствовала затылком, что смотрел на меня, стеклянными глазами глядящую на удаляющуюся к стойке бара девушка. Чувствовала, как смотрит. Тихо произнес, – я тоже не тварь, Васильна. Так что помним о том, что ебнутых надо пожалеть и не касаться.

Смотрела на него, удаляющегося не оглядываясь, все так в телефоне. Открытая дверь, порыв ветра распахивает его приталенное пальто, касается его лица и роняет прядь темных волос на высокий лоб. Так же погружен в телефон. Привычный, почти небрежный жест длиных пальцев чтобы поправить прядь. Спокойный, твердый шаг к автомобилю, возле которого быстро докуривал водитель, распахивая ему заднюю дверь. Он так и не посмотрел на меня. Пока его лицо не было надежно скрыто за наглухо тонированным стеклом. И я знаю что было в глубоких глазах, теплого, орехового оттенка.