– Лицом к лицу. – Хват ослабляется, на губах снова полуулыбка, когда протягивает мне фольгу с защитой, – а это губами, моя…

Фольга в зубы, когда быстро вниз между его широко разведенных ног и, справляясь с ремнем и тканью и… лукавя. Без латекса губами и языку по стволу, так глубоко, что он, задержавший дыхание, медленно… медленно и до максимума откидывает голову назад от того как его кроет. Как разбивает от меня, когда чувствительной зоной по шраму. Пальцами мне в волосы от того, как же его ведет, как по венам долбит. И его губы пересыхают губы, чем насыщаются глаза, когда смотрит на меня, с улыбкой ведущей по шраму, взглядом говоря ему… все. На все. Яр. До беспредела и за него.

Рывком меня на себя. Латекс в его руках и губы в губы, пока я алчно его целую, жадно обнимая его плечи и голову, а он одной рукой жестко сжимает поперек поясницы, пока пальцы второй с латексом по стволу. Задерживается на мгновение, когда просительно прикусывает мою губу и чуть присаживает меня, привставшую между его бедер. Отказ дала сразу. Миллисекунда, но остаюсь с ебанной паузой в мыслях, с мурашками по коже рук, обхватывающих его плечи. Паузой и звоном в мыслях, от того, что будь чуть пьянее... что я уже ближе, чем думала. Но ногти в его плечи, отрицательно повела головой, пара мгновений чтобы он завершил пальцами. И насаживает на себя резко, одновременно зубами в шею.

Тварь, ты же ждешь момента, когда в сочетании со своими словами, ты не оставишь мне шанса… Я знаю это, не дура. Я умею делать выводы из вот таких яростных реакций, однажды забуханых черным ромом, когда я испугалась, что залечу от тебя (хвала богам, нет, пришло все как полагается, даже еще раньше срока, и я восторженные два круга по дому дала)… Я знаю, чего ты хочешь. Что именно тебе важно. Не могу дать. Боюсь. Я так боюсь, Яр, в этом совершенно пиздецом мире…

Не могла окончить мысль, потому что очень осаживает. На себя. Зная, что не маленький и это может быть больно, потому и целуя в шею и осаживая на себя не рывком и до конца, а вот так… чтобы распирало от чувства наполнения и жара его губ на шее, от того, как горяча его кожа под онемевшими кончиками пальцев, как истомой, мучением горячее наслаждение распирает все внутри. Его в срыв дыхание, когда ускорила ритм и брала жестче, почти без разрыва контакта, просто давлением низа живота на его низ живота, жадно ведя языком по его шее, когда откинул голову максимально назад, сжимая пальцами мои ягодицы, прижимая к себе еще теснее. Ему нравится. До беспредела. За него. Ему мало. А мне нравится эта линия нижней челюсти, когда с нарастанием ритма, он все больше вдавливает голову в спинку дивана и линия челюсти четче… и мурашки по его коже от того, как прикусываю кадык. Как целую его полуулыбающиеся губы. Язык по языку. Первый жесткий осад до грани с болью на своих бедрах и вплетение тяжелых терпких аккордов в кипящую от него кровь.

Язык по языку. Предупредительное сжатие волос у корней и второй осад, снова до режущей грани болезненности, рвущей внутренности стягивающиеся в тугой горячий узел, и кровь вскипела еще больше, потому что легкие не справлялись с потребностями тела. Горящим на нем. И которое он собой все больше поджигал, опьяненно улыбаясь мне в губы сжимая в своих руках. Стискивая. Готовя к аду. Где я снова с благодарностями буду бита на его троне… Он к этому тоже близко. В серо-зеленых глазах такая горячая бездна. Огня. Чистейшего, глубочайшего наслаждения. Его прикусываемая губа и глаза в глаза, когда его руки сжимают мои тело и осаживают в третий раз на себя до изумительной, ювелирной, тончайшей грани боли, рвущей мир пониманием, что в любви боль имеет значение, если вот так и вот именно по такой тонкой грани, и рвет…

Я знала, что сказала вслух, это еще успело отмечаться в сознание, прежде чем захлестнуло непроглядно, я знала что вслух, в его мгновенно пересохшие губы, пусть и почти неслышным, вообще беззвучным шепотом то, что долбило трипом невыносимости:

– Обожаю тебя…

Я знала, я твердо понимала, что утратит контроль, что для него это так же запредельно важно, что тоже трипом в его разум, что едва ощутимое движение моих губ для него станет абсолютно полным срывом. Знала, но не смогла сдержать, особенно когда его начало накрывать оргазмом…И он вжимает в себя, втискивает, до отчетливой боли. И следы на коже совсем ничего не значат, значит гораздо большее – скрежет его зубов, от того насколько же сильно его разбивало изнутри, и он инстинктивно вошел до предела, не осознавая из-за полного перекрытия своего сознания, что причинят боль. Схожую с корицей. Вроде пряность, вроде изысканная, терпкая, такая вкусная, а при избытке режет... и в эти доли этой сраной секунды, когда я кончала на острие боли, сжимая зубы и уговаривая себя, что на стороне наслаждения… именно в эти секунды острого разрушения сознания, готового осыпаться в горячую пыль, в пучину боли...

На меня накинули еще одну цепь.

Потому что я подняла голову и с глухим стоном сквозь зубы, стремительно пьянея, смотрела на открывающуюся дверь, а Яр в ту же секунду ударил снизу еще раз, подаваясь вперед, сжимая меня в своих неистовых тисках, потому что его полностью накрыло, и он не понимал, что физически ломает в своих руках и прислонялся лбом к моей груди. Его накрыло. Начисто. Наглухо. Навсегда. И этот его последний удар полностью разорвал и парализовал оргазмом, пламенем наслаждения, если бы не карие глаза. Парализовавшие своим выражением, молниеносно вплетающие непередаваемо, просто непередаваемо невыносимую истому, разбивающую и разносящую до остовов.

Обладатель глаз одновременно порвавших и усиливших оргазм, тут же отступил назад и неслышно прикрыл дверь.

А я на чистом первобытном рефлексе прижимала, вжимала в себя голову Яра, которого все уже все меньше разбивало подо мной, и у меня был дичайший разнос. Нет. Не оргазма. Он был смыт, смещен, задавлен и задушен. И далеко не фактом того, что нас там в пикантный момент застукали. Фактом того, что мне пиздец.

– Ален? – отстраняется, глядя в мое лицо. У меня внутри ужас от того, что он понимает, что кончила сорвано и невероятное, дичайшее облегчение, когда он все объясняет себе это совершенно не так, – прости. – Прикусывая губу, тяжело дыша, помогая с себя слезть и оглаживая ребра. – Сильно, да? Бля-я-ять.

– Я тебя буду связывать, – улыбаясь и морщась, дыша часто. – А то ты меня так убьешь, когда-нибудь.

Хвала всем богам, или кто там главный у инопришеленцев, потому что его снова задергали по телефонам и ему срочно надо было уезжать.

Выпроводив Истомина, не прекращающего телефонных переговоров, бросившего мне чтобы на вечер все отменяла, потому что поеду с ним, с работы заберет и ушел.

Оперлась головой о стену, чувствуя сердцебиение где-то у горла.

Я знаю этот взгляд карих глаз.