Шрифт:
– Перекресток, налево, ага, – повторяла Маша, кивая головой.
– Затем, значит, а ну… фу! – бабка снова дернула поводок, собака начала скулить. – Значит, направо… и снова до перекрестка.
– Ага, направо… и перекресток, – Маша продолжала запоминать.
– Там где-то два квартала – и будет эта улица.
– Два квартала, ага, спасибо вам большое!
Маша, повторяя у себя в голове маршрут, взяла чемодан и удалилась, бормоча себе под нос:
– Налево… перекресток, два квартала и направо… а, нет! Налево, перекресток, направо, перекресток… два квартала. А, точно!
Бабушка проводила Машу взглядом. А собачка начала что-то нюхать в земле и копать.
– А ну фу! Мелочь бестолковая!
***
Маша шагала по улице, мимо, шумя, пролетали машины. Серые улицы обрамлялись то большими серо-белыми сугробами, то черными заборами. Где-то иногда шумели сирены. Внутри этого шума Маша пыталась разглядеть названия улиц и номера домов. А чемодан с рюкзаком начинали все сильнее тянуть ее к земле. И вот, казалось бы, когда силы уже иссякли, Маша заметила ту самую заветную вывеску: «Моховая улица». У нее сразу же открылось второе дыхание, и она начала рыскать в поисках нужного ей номера дома. В итоге ее старания оказались не напрасны, и двадцать восьмой дом появился как на ладони. Маша сразу же нашла парадную с нужной квартирой и подошла к железной двери. В этот же момент из парадной выбежали дети, напугав Машу, но она, не теряя хватки, просочилась внутрь. А тяжелая железная дверь, не успев ее придавить, с громким и звонким хлопком, будто выстрел из Петропавловской пушки, захлопнулась за ней.
квартира кищенко
«Ничего себе дворец!» – подумала Маша, войдя через тяжелую железную дверь в парадную, где перед ней открылся удивительный мир.
Стены были усеяны искусными белыми барельефами и горельефами, на одной из стен красовался выполненный когда-то давно пейзаж, а потолок весь был заполнен разными видами лепнин. А где-то вдали виднелась широченная мраморная лестница, ведущая на верхние этажи. Справа от лестницы выглядывала узкая каморка лифта с ламинированными косыми дверями, которая была пристроена в энном году советского периода. Маша зависла в изучении стен и потолков. Такого она от какого-то подъезда точно не ожидала.
Скрипнув дверью, открылся лифт, оттуда вышла молодая пара и, не обратив внимания на гостью, дунув ветром, просочилась на выход. Маша в ту же секунду пришла в себя, заметила открытый лифт и дернулась к нему. Сначала в лифт вошел чемодан, а потом в оставшееся микроскопическое пространство втиснулась и Маша.
«А какой этаж?» – подумала Маша.
Несложный расчет в голове – и Маша нажала кнопку четыре. Двери закрылись, лампа освещения внутри из последних сил поиграла теплым светом, и лифт поехал. Некоторое время шелеста кабины и стропил – и лифт уже на четвертом этаже. Скрипучие двери распахнулись, и прямо перед ней появилась квартира с заветным номером десять. Она вышла из лифта с чемоданом наперевес, подошла к двери и, встав на носочки, дотянулась рукой до звонка. При нажатии на звонок раздался крякающий звук. Маша еще несколько раз понажимала на звонок.
За дверью послышались шоркающие шаги, которые становились все ближе и ближе. Маша начала поправлять куртку, волосы, она хотела быть опрятной, насколько позволял текущий момент.
И вот начали звонко открываться замки, один, потом второй. Медленно распахнулась дверь, и оттуда показался Петр Кищенко – худощавый мужчина лет сорока в растянутых на коленях синих трико, сверху на его узкий костлявый торс была накинута белая растянутая футболка с непонятными иероглифами. А еще у него в руках примостилась тарелка с макаронами, которые он смачно жевал. И через это чавканье послышалось:
– Чего вам?
– Я от Натальи Александровны, – снизу вверх ответила Маша.
– От кого? – Петр прожевал и проглотил.
– Я – Маша, от Натальи Александровны. Она вам звонила где-то с месяц назад.
Петр сморщился, пытаясь вспомнить, знает ли он каких-то там Маш от каких-то там Наталий Александровн, но процесс в его голове не запустился.
– Мать! Тут какая-то Маша пришла, от какой-то Натальи Алексеевны, – крикнул Петр в квартиру.
– Александровны, – скромно поправила Маша.
– Ага, – Петр заглотил очередную порцию макарон.
Через некоторое время в длинном проходе, скрипнув напольной доской, появилась крепкая коренастая женщина лет шестидесяти в фартуке, с собранными в пучок светлыми волосами: мать Петра, Василиса Павловна. Она шла быстро, перебирая ногами навстречу Маше, вытирая руки о фартук. Дойдя до Петра, кинула на него грозный взгляд и рукой выгнала из коридора:
– Я тебе сколько раз говорила есть на кухне! А ну… Пшел отсюда! Ой, Машенька… Привет, как вымахала-то! Проходи давай, – улыбалась Василиса Павловна.
Маша, взяв из последних сил чемодан, послушно вошла в квартиру, а Василиса Павловна грозно окинула лестничную клетку взглядом, будто пыталась прогнать с нее каких-то чертей, и захлопнула дверь.
– Ну, как дорога? Ты не стесняйся, раздевайся, проходи.
– Дорога хорошо, устала только, – выдохнула Маша. Она сняла куртку.
– Вон туда вешай! – Василиса Павловна указала на вешалку, где висела толпа разных курток. Там виднелась в основном женская верхняя одежда. Из мужского, похоже, была только одна тонкая куртка.